«Никто и в руки брать не хочет других произведений, кроме этих “романов”»
Цитата, вынесенная в заголовок, заимствована из памфлета классика еврейской литературы Шолом‑Алейхема «Суд над Шомером». Это была одна из попыток борьбы против засилья низкопробного чтения. Но массовая литература, каким бы низким ни был ее уровень, до сих пор не теряет популярности — правда, в каждой стране к ней относятся по‑своему. Так, в современной России — весьма терпимо. А в течение всего XIX века русская интеллигенция яростно боролась с ней. Литературу массового спроса бранили «бульварной» и «лубочной» (что не вполне корректно, поскольку сам по себе лубок не более чем жанр народного творчества).
Литературный ширпотреб вызывал неприязнь не только в дореволюционной России. Основоположник немецкой классической литературы Г. Э. Лессинг еще в конце XVIII века придумал для его обозначения особое понятие, Schund‑Literatur. Столетием позже соотечественник Лессинга, ученый‑экономист Э. Шульце, у которого был опыт работы в народной библиотеке, вернулся к этому термину и пустил его в широкий оборот. Однако, несмотря на все усилия противников массовой литературы, она процветает и сегодня. Причины этого явления изучены, им посвящены серьезные научные публикации .
Однако попробуем понять, о каких именно «романах» в своем памфлете говорил Шолом‑Алейхем: кто сочинял их, кто издавал и как это было сделано. Базой для исследования послужит коллекция книг на идише — составная часть еврейского фонда ОЛСАА РНБ. В 2005–2017 годах около 10 000 изданий из этой коллекции были просмотрены de visu в ходе электронной каталогизации. Это составило репрезентативную выборку, по которой можно изучать историю еврейского книгопечатания в России, и в том числе особенности массовых изданий.
Прежде всего отметим такую черту светской еврейской литературы как исключительный динамизм развития. Путь, который иные европейские литературы (да и русская) проходили за века или, по крайней мере, десятилетия, еврейская прошла за считанные годы. Еще в начале XIX века полноценных литературных произведений на идише не существовало, поскольку и самому этому языку отказывали в праве на существование, презрительно именуя его «жаргоном». Но уже к середине столетия ситуация изменилась, на идише стали появляться оригинальные сочинения, значимые по своему содержанию и небезынтересные с точки зрения литературной формы. Безусловно, в этом сказалось влияние еврейского течения Гаскала. На древнееврейском языке это слово буквально обозначает «просвещение», поэтому почти все ранние светские книги на идише имели выраженный просветительский посыл. Главной же целью адептов Гаскалы было преодоление общественно‑культурной замкнутости традиционных еврейских общин. Русское правительство относилось к этой идее очень сочувственно, особенно после воцарения Александра II, когда был провозглашен курс на «сближение» евреев с русской культурой (то есть ассимиляцию и аккультурацию евреев). Выпуск книг соответствующей направленности, даже если это было книгоиздание на идише, статус которого в обществе оставался невысоким, всячески поощрялось.
Но определяющим фактором, повлиявшим на становление светской литературы на идише, была все же русская литература. Для начинающих еврейских писателей, многие из которых были самоучками, эта литература заменяла школу, она же служила лучшим образцом. При этом в середине XIX века в России создавались не только те произведения, которые впоследствии по праву были названы великими, — неслучайно в литературоведении закрепился термин «литература второго ряда». Рядом с нею существовала прослойка развлекательных произведений, которые нельзя было отнести и ко «второму ряду», но все же они пользовались устойчивым читательским спросом. Более того, их удельный вес постоянно возрастал за счет оригинальных и переводных новинок. Глядя на то, как бойко раскупаются романы с лихо закрученным сюжетом и мелодраматической составляющей, еврейские беллетристы ожидаемо пошли на поводу у наиболее невзыскательной части публики.
Впрочем, у еврейского читателя была своя специфика. Полвека спустя на страницах «Еврейской энциклопедии» об этом рассказывалось так: «Крупные изменения, происшедшие в ту эпоху в социальном и культурном быте русского еврейства, пошатнули цельность и обособленность старого мировоззрения, и еврейская некультурная девушка из народа не могла уж больше удовлетвориться старой жаргонной назидательной литературой, она искала в книге более современных и более занимательных тем» .
Объяснение автора статьи выглядит несколько спорно. Конечно, изменения в жизни русских евреев влияли на их читательские предпочтения, но можно усомниться, что на идише читали исключительно женщины. Аудитория такого специфически еврейского жанра, как майсе‑бух , была преимущественно мужской. А ведь майсе‑бух нельзя не расценивать как предтечу ранних романов на идише.
Первые образцы таковых относятся к концу 1840‑х годов. Тогда вышли в свет произведения Айзика‑Меира Дика (1807–1893) — талантливого и очень плодовитого литератора. В течение двух с лишним десятилетий он был почти единоличным властителем умов еврейского читателя. Можно предположить, что творчество Дика стало связующим звеном между «старой жаргонной» и светской еврейской литературой. Будучи убежденным маскилом , Дик пытался в меру сил просвещать своих современников и по сути создал особый жанр литературного произведения — нечто среднее между поучениями мудрого ребе, научно‑популярной литературой, бытовым рассказом и сатирой. Исследовательница его творчества Г. А. Элиасберг отмечает, что свою прозу Дик маскировал под «назидательные книги» на старинный лад, чтобы читатели не заподозрили, что держат в руках нечто предосудительное. А надо заметить, что случаи предания анафеме за чтение светской литературы в еврейских общинах в середине XIX века были отнюдь не редки! Книги Дика, по словам выдающегося историка и знатока еврейской литературы Исроела Цинберга, были настолько популярны, что «ими зачитывались не только простонародье, но даже “мужи знания”, считавшие ниже своего достоинства читать жаргонные книжки» .
По мнению Г. А. Элиасберг, Дик создал не только особый авторский образ «ученого мужа, авторитетного знатока и мыслителя, благочестивого отца семейства, добродушного домоседа, который готов поделиться с читательницами своими жизненными наблюдениями и тем, что ему удалось узнать полезного и назидательного из прочитанных книг», но и сконструировал особую структуру своих произведений: «почти каждый его рассказ предварялся торжественным и многословным обращением к “дорогой читательнице”; свои поучительные сентенции, передающие определенный нравственный урок, автор помещал не только в начале или в конце рассказа, но вступал в разговор с читательницами и по ходу своего повествования» . Подобные вещи, наряду с криптонимом «АМ″Д», которым Дик помечал большинство своих книг, играли роль своего рода «товарного знака», маркировавшего качественную литературу.
Удачные литературные приемы Дика не остались без подражателей. Первым и наиболее успешным из них оказался Нохум‑Меир Шайкевич — таково настоящее имя писателя, который вошел в историю под псевдонимом Шомер. Его биография и сама могла бы послужить сюжетом для романа.
Н.‑#8209;М. Шайкевич родился в Несвиже между 1846 и 1850 годами. Никакого образования, кроме начального религиозного, он не получил; с немецким языком познакомился по Библии в переводе родоначальника Гаскалы М. Мендельсона, русский выучил по случайным книгам. В юности зачитывался книгами Калмана Шульмана и Аврома Мапу. Оба этих литератора пытались сочинять приключенческие и любовные романы на древнееврейском языке, на котором в то время никто не общался: его использовали лишь в богослужении, да изредка в юридических документах. Сочинения обоих авторов, несмотря на их неуклюжесть, все же произвели определенное впечатление на современников. В их числе оказался и молодой Шайкевич. Вскоре он и сам сочинил на древнееврейском языке пространный роман об испанской инквизиции и принялся подыскивать издателя.
В то время еврейские типографии, согласно царскому указу, разрешено было открывать только в Житомире и Вильно. Владельцем одного из лучших виленских издательств был Шмуэл‑Йосеф Фин (1818–1890) — писатель и ученый, имевший репутацию оригинала. К нему‑то и направил свои стопы Шайкевич, но тяжеловесные его писания на иврите мэтр не принял, неожиданно посоветовав написать короткий рассказ на «жаргоне».
Обычно маскилы «жаргон» недолюбливали, но Фин не зря прослыл нонконформистом. После первой встречи с ним прошло девять дней, и Шайкевич явился снова. Оказалось, за это время он написал не один рассказ на идише, а целых девять — по одному в день. Гонорар за каждый из них составил 3 рубля, что можно было бы уже считать удачей, но главный успех был впереди.
Шайкевич работал легко и быстро, перо у него было бойкое, а чутье — верное. Даже акроним, которым молодой автор начал подписывать свои произведения, ШМ″Р, способствовал росту его популярности. Он был созвучен древнееврейскому слову шомер («страж», «хранитель»), а у того была положительная коннотация. Свою роль сыграла и грамотная подача его сочинений: провокационные заголовки («Бедный миллионер», «Железная женщина», «Кровавое адъю» и т.д.) дополнялись интригующими подзаголовками («в высшей степени интересный и трогательный роман»). Кроме того, Шомер заимствовал у А.‑М. Дика такой немаловажный элемент книги, как обращение к читательнице. Теперь это не несло дополнительного содержания, но играло роль клише.
Историк литературы А. Краснянский писал: «Шомер, а потом и его последователи, которых тоже было немало, поступали так: брали нашумевший французский бульварный роман, Поля де Кока или Эжена Сю, вместо французского юноши и французской девушки ставили молодого местечкового еврея и местечковую еврейку, а дальше пошло‑поехало по испытанным лекалам: любовь, разлука, коварный соперник, верный друг, кровавое преступление, в конце концов, пройдя все испытания, местечковые евреи неизменно оказывались незаконнорожденными или украденными в детстве детьми каких‑нибудь графов или баронов и встречались — все, свадьба. Таких романов были сотни (только в 1888 году Шомер опубликовал аж 26 книг), они выходили тиражом в десятки тысяч экземпляров, евреи «черты» рыдали над тяжкой судьбинушкой героев, затаив дыхание гадали, как те выберутся из очередного капкана, подстроенного им автором, — и знать не знали, что еврейская литература бывает другой: ироничной, остроумной, наконец, просто умной — ни Линецкому, ни Мойхер‑Сфориму было не втиснуться меж тесно подогнанных друг к другу шомеровских кирпичей» .
Но после того, как в 1888 году был выпущен памфлет «Суд над Шомером», популярность этого писателя резко сошла на нет: такова была сила убийственного сарказма Шолом‑Алейхема. Год спустя он уехал в Америку, где и умер в 1906 году. С тех пор время от времени предпринимаются попытки реабилитировать творчество Шомера, однако «Еврейская энциклопедия» вынесла ему вердикт, который и сегодня трудно оспорить: «Деятельность Шомера лишена всякого литературного значения» .
Отметим, что в еврейском фонде Российской национальной библиотеки хранится более 800 изданий сочинений Шомера. Эта цифра дает некоторое представление о масштабах его творческой деятельности. Но ведь выходило еще немало романов «ин нусах Шомер», что в переводе с идиша означает «по образу и подобию Шомера». Понятие «нусах» в еврейской традиции имеет религиозную окраску, но в обиходе чаще всего означает обычай — только не всякий, а лишь такой, у которого есть глубокие онтологические корни. Вот и основополагающая черта творчества Шомера — подражательность — в свою очередь нашла целый ряд подражателей. В фонде книг на идише РНБ полно их сочинений. Попытаемся познакомиться с некоторыми из этих авторов.
Собирательный портрет сочинителя «высокоинтересных романов» примерно таков: родился в Литве , воспитывался в традиционной среде, получил хорошее религиозное образование, но увлекся идеями Гаскалы и вступил на литературное поприще: сначала писал корреспонденции в газеты, затем перешел к более выгодному ремеслу. Создал энное количество «романов», к старости счел это занятие богомерзким, бросил — и закончил жизнь синагогальным служкой или приживалом в богадельне. Так выглядят жизнеописания многих писателей, собранные выдающимся литературоведом и лексикографом Залменом Рейзеном в его «Словаре еврейской литературы, прессы и филологии» . И это объяснимо: именно в Литве идеи Гаскалы получили наибольшее распространение, кроме того, в этом краю у писателей было больше возможностей «проявить себя».
Еще одним таким центром была Одесса, но там родился только один сочинитель, Авром Бухбиндер (1860‑е–1897). Его перу принадлежит около тридцати романов.
Назовем имена самых ярких «романистов» и укажем на те штрихи их биографий, которые не умещаются в вышеприведенную схему.
Габриэль Равич (1826–1892) был личным другом сразу нескольких идеологов Гаскалы в России. Ближайший помощник главного раввина Одессы С. Л. Швабахера, он сумел многое сделать для того, чтобы еврейская культура развивалась поступательно, не теряя при этом своей самобытности. В последние годы жизни служил в Петербургской хоральной синагоге и был секретарем первого раввина столицы, доктора философии А. И. Неймана. При этом Равич уделял много внимания литературному творчеству, был автором множества майсе‑бихер и романов. Рейзен считал его одним из зачинателей жанра массовой литературы на идише.
Йехуше Будзон (1858–1929) написал несколько десятков романов, после чего в 1890‑х бросил сочинительство. Но в 1920‑х годах он неожиданно выпустил книгу, посвященную знаменитой виленской нищенке, Двойре‑Эстер Гельфер. Эта удивительная женщина была широко известна своей благотворительностью, средства на которую добывала милостыней. Она помогла сотням бедняков, в том числе когда‑то и самому Будзону. Книга о Двойре‑Эстер принесла писателю бóльшую известность, нежели все его романы. Надгробную речь на его похоронах держал сам Залмен Рейзен.
Перу Ойзера Блоштейна (1840–1898) принадлежит более ста романов. Можно было бы сказать, что то был эталонный графоман, но он сумел войти в историю литературы благодаря своим резким выступлениям против дискриминации идиша. В предисловии к роману «Разносчик» Блоштейн писал, что у идиша «есть своя логика и грамматика, как и у всех иных языков» . Ту же идею он отстаивал в своих корреспонденциях в газеты. Думается, одним этим писатель заслужил право на уважение потомков.
В почти промышленных масштабах литературные поделки изготовляли Шимен Бекерман, Йоэл Либович, Гершон‑Хаим Левнер и многие другие. Огромное количество дешевых однотипных изданий, хорошо заметных в коллекции литературы на идише РНБ, наводит на мысль, что в конце XIX века чуть ли не все сколько‑нибудь образованные люди, независимо от общественного положения, принялись за сочинительство. И немудрено, ведь если книга пользовалась спросом, это сулило барыши, если нет — по крайней мере она приносила известность автору.
Например, владелец виленской чулочной фабрики Нисн Рабин тоже пытался писать романы, и у него хватало денег оплатить их издание. А вот некая Лея Опшатка, сведений о которой история не сохранила, в предисловии к своему единственному роману «Что желанно, то стоит дороже» (довольно изящно изданному в Житомире) безыскусно признавалась, что всякий, кто приобретет ее книгу, поможет сочинительнице материально, в чем она остро нуждается.
Однако заинтересованность в заработке была лишь одной из причин появления огромного пласта развлекательной литературы на идише. Глубинными же предпосылками стали социально‑культурные сдвиги в еврейском обществе и специфика еврейского менталитета. В иудаизме престижно ориентироваться на вековые традиции, что и определило направленность старой еврейской литературы. Не зря ее называли «назидательной»: обычные для европейских литератур жанры, как бытовая, эпистолярная или любовная проза, тут отсутствовали напрочь, а между тем у новых поколений читателей уже начала формироваться потребность в них. Какое‑то время эту потребность удовлетворяли майсе‑бихер и знаменитая «Цейне‑Рейне», которую не без иронии называли «женской Библией». Затем сдерживающая сила традиции ослабела — и в образовавшуюся брешь хлынул поток низкопробного чтива. Это был специфически еврейский феномен: русская литература подобной диспропорции не знала. А в беллетристике на идише маятник качнулся в сторону шунд‑литературы и пребывал в таком положении в течение ряда лет.
Однако у литературоведов возникли некоторые сложности с типологизацией еврейских романов. Сплошь и рядом их случайно или намеренно путали с майсе‑бихер, словно желая «реабилитировать» того или иного автора в глазах читателей. Ведь после выхода в свет памфлета «Суд над Шомером» развлекательное чтение стали воспринимать как нечто постыдное. Позволим себе выдвинуть следующую гипотезу: одной из важнейших типологических черт подобной литературы наряду с подражательностью стал формат издания.
Известно, что важнейшим фактором, влияющим на внешний вид книги, в том числе и на формат, является содержание. Казалось бы, аксиома. Но еврейским печатникам позапрошлого столетия, неискушенным в выпуске каких‑либо иных книг, кроме религиозно‑нравственных, приходилось с трудом постигать азы, обучаясь на собственных ошибках.
Напомним, еврейская книга первой половины XIX века тяготела к миниатюрности. Так и кажется, что она съежилась под ударами, пережитыми во времена «Славутского дела» и иных подобных драм, хотя на самом деле причина была, скорее всего, куда более прозаична: небольшая книжка дешевле, да и на лоток офени влезало больше миниатюрных книжечек. Бродячие разносчики в еврейском обществе были важными персонами — неслучайно классик еврейской литературы Шолем‑Янкев Абрамович взял себе псевдоним Менделе Мойхер‑сфорим, что означает «Менделе‑книгоноша». В результате едва ли не весь небогатый репертуар тогдашней книжной продукции, продаваемой за неимением книжных магазинов с лотка, был представлен книжечками размером меньше современной каталожной карточки. Их вид был простым и строгим.
Издания романов А.‑М. Дика почти не нарушили этого канона — ведь его книги всячески маскировались под традиционные. Но в конце 1860‑х годов появились первые опыты Шомера, а затем и его последователей, что вызвало кризис на книжном рынке. Сказанное хорошо иллюстрирует курьезный факт из биографии одного из сочинителей бульварных романов, Гирша Шубина.
Его отец был книгоношей. И когда вышел из печати роман его собственного сына под названием «Мачеха, или Роза‑красотка», Шубин‑старший отказался разносить его покупателям. Контраст между привычной аскетической формой и содержанием книги (по нынешним меркам совершенно невинным, но в глазах традиционалиста — недопустимо фривольным) оказался для него слишком резким. Есть все основания считать, что этот случай был не единичным: неслучайно многие «романисты» под конец жизни оценивали собственное творчество как нечто предосудительное.
Просмотр изданий из фонда идиша РНБ позволил установить, что издатели начали экспериментировать с форматом, стремясь сделать так, чтобы разные по жанрам книги хотя бы визуально не смешивались друг с другом. Одному из типографов по имени Лейзер‑Липман Мац удалось найти форму, которая идеально подходила для романа «в духе Шомера». То ли Мац приобрел новое типографское оборудование, то ли сделал свое «открытие» случайно, только в Вильно появился новый тип изданий, тут же ставший самым ходовым товаром.
Приведем его характеристики: формат 17 сантиметров, пропорции почти квадратные, объем строго 32 страницы. Вместо титульного листа — бумажная обложка, часто украшенная аляповатой виньеткой. На ней крупным шрифтом печаталось броское заглавие, затем следовал подзаголовок, на все лады расхваливавший очередной роман и набранный шрифтом помельче, параллельное русское заглавие (подчас с ошибками и опечатками) и выходные данные. Эти последние часто приводились не полностью и почти всегда неточно. Таким «мелочам», как дата выпуска, печатники вообще не придавали значения: смело печатали хоть пять изданий с одного клише, оставляя единожды набранное сочетание еврейских букв, обозначающих год выхода книги по еврейскому летоисчислению. В довершение к этому нужно прибавить дешевую бумагу, «слепой» шрифт, прыгающий набор, скверную фальцовку и брошюровку, из‑за чего страницы получались разного размера.
Признанным «королем» такого типа изданий стал сын основателя издательского дома Маца Юда‑Лейб, выпустивший сотни романов. Когда он умер, его супруга Фрадл взяла на себя руководство типографией, которая благополучно просуществовала до середины 1920‑х годов. Выпуск романов сам собой угас в годы Первой мировой войны, однако о них не забыли: внук Фрадл Мац (во втором браке Велчер), профессор Дэвид Роскис — один из лучших в мире знатоков идишской культуры — рассказывал в своей автобиографической книге «Страна идиша» о массовых изданиях Маца. Ученый безо всякого пиетета называл их «копеечными уродцами» . И с подобной оценкой трудно не согласиться. Продавались такие книги по самым демократичным ценам. Романы издавались и в ином формате, куда более дорогом и солидном, но об этом чуть позже.
Разумеется, дешевое чтиво в Вильно выпускал не только Мац. Второе место тут занимала типография Фина, Розенкранца и Шрифтзетцера . Первый из ее владельцев (тот самый, к которому обратился молодой Н.‑М. Шайкевич) отошел от дел за несколько лет до своей смерти в 1890 году. После этого типография, основанная им, стала все более приобретать черты коммерческого предприятия. Ассортимент ее изданий был точно таким же, как у Маца, хотя бы потому, что часть продукции то тут, то там переиздавались с одного клише. Не осталась в стороне от выпуска романов даже «Типография Вдовы и Братьев Ромм», слывшая элитарной по характеру изданий. Ведь это обещало огромные прибыли. Вообще издание массовых романов в Вильно было сравнимо с эпидемией. И так продолжалось вплоть до появления «идейных издательств», возникших в начале ХХ века и принципиально не занимавшихся выпуском массовой литературы.
Во второй половине XIX века ограничений на открытие еврейских типографий в Российской империи стало меньше, а их самих — намного больше. Романы выпускались по всей территории черты оседлости, но в умеренных количествах. Впрочем, было и исключение: Царство Польское. Еврейское книгоиздание здесь имело богатую историю и отличалось таким своеобразием, что это заслуживает отдельного исследования. В контексте нашей темы необходимо отметить, что массовая литература, и особенно романы были здесь не в меньшей чести, чем в Вильно. Но с помощью фонда книг на идише РНБ сложно получить полное представление об этом: далеко не все еврейские книги, выпущенные в Царстве Польском, попадали в Императорскую публичную библиотеку. Похоже, на соблюдение закона об обязательном экземпляре там смотрели сквозь пальцы. Но даже те немногие книги польского издания, что сохранились в еврейском фонде, позволяют сделать некоторые наблюдения. Например, по содержанию романы, изданные в Польше, были идентичны виленским, а вот внешний их вид был иным: обычно это были удлиненные узкие книжки в обложках из тонкой бумаги броских цветов и сравнительно большого объема.
Рискнем предположить, что это объяснялось спецификой читательской аудитории. Еврейская беднота, коей в Варшаве было столько же, сколько и в Вильно, сильнее придерживалась традиций. Ведь в Польше до начала Второй мировой войны был очень распространен хасидизм, в то время как литваки исторически принадлежали к миснагедам, противникам хасидов. Степень внутренней эмансипации у них была выше, поэтому и романы в Вильно читали представители всех слоев общества. А бедняков Варшавы светская литература не интересовала. Чтение романов было здесь привилегией полуассимилированных мещан (по терминологии Шолом‑Алейхема, «Иче‑Майеров с Налевок»). Публике такого сорта требовались «респектабельные» (хотя бы с виду) книги. Но уровень полиграфии в Польше тех времен был невысоким, поэтому массовые варшавские издания стоили не дороже виленских.
Как было отмечено, существовал иной вариант издания еврейского бульварного романа — так сказать, премиальный. В нем все дышало презентабельностью, от объема до полиграфического исполнения. Формат был несколько увеличенным (21 см), печать — безукоризненной. В таком виде обычно печатали романы «с продолжением», то есть крупные произведения, разбитые на несколько частей. Подобные суррогаты подарочных изданий в дешевых бумажных обложках выходили по всей территории черты оседлости, но их совокупный тираж был намного меньше тридцатидвухстраничных «романов». А содержание выглядит совершенно одинаковым, хотя отметим некоторые детали.
Прежде всего заглавия: удачный выбор таковых гарантировал успешные продажи. Понимая это, авторы изощрялись на все лады. Сегодня заголовки еврейских бульварных романов кажутся сплошной чередой курьезов.
В стремлении озаглавить свои произведения как можно более броско и эффектно сочинители пускали в ход модные новинки (например, телефон), «хорор», парадоксы, оксюмороны, идиомы, остроты и т.д. В общем, почти как в наши дни, но с одним существенным отличием: в названиях еврейских романов не было ни единого намека на секс или ёрничанья под видом иронии. Зато авторы чутко следили за пожеланиями публики, у которой, судя по заголовкам, наибольшим успехом пользовались истории о злоключениях невест: «Прозевал невесту», «Невеста трех женихов», «Невеста из Марокко», «Невеста сбежала», «Невеста на корабле», «Невеста в омнибусе», «Неверная невеста», «Простая невеста» и даже «Глупая невеста». Романов о женихах было гораздо меньше.
Упоминавшийся выше Й. Будзон решил было украсить заглавие своего романа «Мотка Плих» подзаголовком в виде русской пословицы: «По заслуге уплата». Видимо, автору это казалось высшим шиком. Но, к сожалению, он не настолько хорошо знал русский язык, чтобы не перепутать схожие по звучанию, хотя совершенно разные по смыслу слова. В итоге на обложке крупными буквами было напечатано: «Po zasluge zaplata». Правильный вариант был приведен в параллельном русском заглавии.
Затронув тему параллельных заглавий, отметим, что она важна и совершенно не изучена. У каждой еврейской книги, изданной в Российской империи начиная со второй половины XIX века, было как минимум два заголовка: основной, еврейский, и параллельный на русском языке. Когда и кем была введена эта норма, неизвестно (хотя можно предположить, что не обошлось без цензурного ведомства). Также не обнаружено ни правил, ни рекомендаций по оформлению русских заглавий. Известно лишь, что в них царил полный разнобой.
В каких‑то книгах применялась транслитерация еврейского заголовка, дополненная его адекватным переводом, в каких‑то была только транслитерация или только перевод (причем далеко не всегда не то что адекватный, а хотя бы грамотный). Очевидно, для еврейских печатников эти параллельные заглавия были настоящей головной болью: они удорожали и усложняли работу над книгой. Неудивительно, что в погоне за прибылью издатели предпочитали обходиться без особых ухищрений. В результате параллельные заглавия выглядят забавно.
Так, в одном из романов Дика, изданном «Типографией Вдовы и Братьев Ромм», в параллельном заглавии использовали комбинацию цифр и слов, которую невозможно прочитать иначе, кроме как «Один офицерский мундир и два описания черепахи». Вряд ли Дик имел в виду именно такое соотношение, но тут уж как получилось. В другом романе (люблинского издания, автор скрыл свое имя) параллельное заглавие выглядело так: «Дер Граф Лео т.е. Барон Лео с Его Дочерью Естерою». В самом деле, граф, барон — да какая разница!
Что же было под обложками таких книг? Практически в каждой обнаруживалось изобилие многоточий и восклицательных знаков. Если же имел место диалог, то реплики были короткими и резкими. Все это делало текст примитивным и вульгарным.
Из всего сказанного напрашивается вывод, что бульварные романы на идише вообще не заслуживают добрых слов. Однако определенное значение для развития еврейской литературы они имели. Яростная борьба Шолом‑Алейхема против романов Шомера и иже с ним прокладывала дорогу прозе иного толка. И одним из создателей этой прозы стал как раз Шолом‑Алейхем. Кстати, своим знаменитым памфлетом он не ограничился: весь строй творчества Шолом‑Алейхема, как показал тонкий анализ В. Дымшица , был буквально пронизан пафосом этой борьбы.
Еще одним следствием того, что романы оказались сверхпопулярны у еврейских читателей, стали попытки некоторых писателей использовать их форму в своих целях. Уже на заре светской еврейской литературы авторы маскировали под литературной оболочкой нужный им посыл. Прошло немного времени — и этим приемом воспользовались снова.
О творчестве И. Г. Мейзаха (1834–1917) нам приходилось писать , отметим лишь, что этот автор, по молодости отдавший дань сочинительству легкомысленных романов (в одном из которых затронул все ту же животрепещущую тему невест!), в зрелом возрасте попытался использовать потенциал этого жанра в иных целях.
В 1912–1913 годах виленские «идейные» издатели И.‑Л. Эппель и Ш.‑Ф. Гарбер выпустили огромную (без малого 40 наименований) подборку естестественнонаучных сочинений Мейзаха, представлявших собой компиляцию трудов А. Брема, Н. Рубакина и В. Лункевича. Дело важное и прогрессивное, только сегодня при взгляде на эти книги трудно удержаться от смеха. Наиболее ярко выглядит выпуск, посвященный слону. Изображение этого животного на обложке и впрямь имеет некоторое сходство со слоном, но только спереди. Сзади же виден лошадиный хвост и лапы: одна медвежья, другая львиная… Можно ли придумать лучшую аллегорию еврейского бульварного романа с его нагромождением несовместимого!
Другим примером использования жанра романа для продвижения нужных нарративов стало творчество Бенциона Алфеса (1850–1941) . Прежде чем полностью посвятить себя литературе, Алфес в течение 15 лет работал корректором в издательстве Маца — том самом, где печатали больше всего романов «а ля Шомер». Алфес же был очень религиозен, и тексты, которые по долгу службы он вынужден был читать, вызывали у него лишь отвращение. Задумавшись, как защитить то, что было ему дорого, — традицию, веру, мораль, — Алфес захотел написать свою книгу. А в итоге стал зачинателем нового жанра, светского по форме и ортодоксального по содержанию. Произведения, которые автор объединил в серию под общим названием «Повести Алфеса», стали действенным оружием в борьбе за умы. Блестяще стилизованные под популярные романы, остроумные, искрящиеся каламбурами и бурлесками, выпуски серии быстро завоевали симпатии читателей.
Итак, еврейские бульварные романы, не имеющие вроде бы никакой художественной ценности, все же заняли свое место в истории литературы на идише. В течение нескольких лет они безраздельно властвовали на книжном рынке, завоевывая читательские симпатии с помощью услужливых издателей. Затем постепенно наступило прозрение, и на сцену вышла новая литература. Но и она не смогла бы состояться без участия издателей. От них зависело очень многое.
Таким образом, изучение истории книгоиздания приоткрывает новые грани цивилизации российского еврейства. А это, не больше и не меньше, часть мировой культуры.
Эмесер детектив: приключения сыщика‑еврея
Святые и грешники И.‑Л. Переца
