Почему Реувен и Гад не стали оправдываться перед Моше? Как научиться принимать замечания в свой адрес? И каким образом критика делает человека свободным? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельные главы Матот и Масеэй.

Краткое содержание

Глава «Матот» (Бемидбар 30:2–32:42)

Название главы означает «колена» и встречается в стихе 30:2. Моше передает главам колен Израиля законы об аннулировании обетов. Затем ведется война против Мидьяна за его участие в попытке нравственно разрушить Израиль. Тора подробно рассказывает о военной добыче и о том, как она была распределена между народом, воинами, левитами и первосвященником.

Колена Реувена и Гада, к которым позже присоединяется половина колена Менаше, просят отдать им земли к востоку от Иордана как их удел в Земле Обетованной, поскольку эти земли особенно подходят для их многочисленного скота. Сначала Моше гневается на эту просьбу, но затем соглашается при условии, что они первыми присоединятся к завоеванию земель к западу от Иордана и будут идти впереди остальных.

Глава «Масей» (Бемидбар 33:1–36:13)

Название главы означает «путешествия» и встречается в стихе 33:1. В ней перечисляются сорок два перехода и стоянки народа Израиля — от исхода из Египта до стоянки в степях Моава, напротив Земли Кнаан, за Иорданом.

Также в главе «Масей» указываются границы Земли Обетованной и назначаются города-убежища — места защиты и изгнания для тех, кто совершил непреднамеренное убийство. Дочери Цлофхада выходят замуж внутри своего колена Менаше, чтобы наследственный удел, полученный ими от отца, не перешел во владение другого колена.

* * *

Последние главы Торы рассказывают о том, как еврейский народ постепенно продвигается через пустыню к Земле Израиля. В нашей недельной главе «Матот» народ уже стоит на пороге Святой Земли — на недавно завоеванной территории восточного берега Иордана.

Но прежде чем перейти через реку, два предприимчивых колена — Реувена и Гада — обращают внимание, что восточный берег тоже выглядит весьма привлекательно. У этих двух колен огромное количество скота. Земля свободна, на ней прекрасные пастбища. Все словно создано именно для них. Поэтому представители этих колен приходят к Моше с неожиданной просьбой: отказаться от своего будущего удела в Земле Израиля и получить вместо него земли по восточную сторону Иордана.

Однако Моше воспринимает эту просьбу крайне болезненно. Он резко отвечает им (Бемидбар, 32:6):

«Неужели ваши братья пойдут на войну, а вы останетесь здесь? Почему вы лишаете сынов Израиля мужества перейти в землю, которую дал им Господь?.. Вот теперь вы встали на место ваших отцов — сборище грешников, чтобы еще больше возжечь гнев Господа на Израиль. Если вы отвернетесь от Него, Он снова оставит народ в пустыне, и вы погубите весь этот народ».

Моше не смягчает своих слов. На протяжении десяти стихов (Бемидбар 32:6–15) он обрушивается на колена Реувена и Гада с суровым упреком. По его мнению, их предложение выглядит проявлением трусости и предательства: именно в тот момент, когда всему еврейскому народу предстоит тяжелейшая борьба за Землю Израиля, они хотят оставить своих братьев одних. Дело не только в том, что это ослабит военную силу народа. Гораздо страшнее моральные последствия. Такой поступок способен подорвать дух всего народа. Это напоминает грех разведчиков сорокалетней давности, когда их рассказ посеял в сердцах людей страх и отчаяние, лишив их желания войти в Землю Израиля. Именно тогда народ был обречен еще на сорок лет скитаний по пустыне. И вот теперь, спустя сорок лет, два колена снова подрывают главную надежду народа. Своими руками они готовы уничтожить мечту, которая жила сорок лет после двухсотдесятилетнего изгнания.

Более того, заключает Моше, поступок Реувена и Гада чрезвычайно опасен. Это еще одно испытание Всевышнего, которое может привести к новой национальной катастрофе и даже к гибели всего народа.

Кстати, а правда — почему сыны Гада и сыны Реувена. Как возможно, что только потому, что восточный берег Иордана был удобен для пастбищ, они готовы отказаться от огромного права жить в Земле Израиля — земле, о которой сказали мудрецы: всякому, кто проходит по ней четыре локтя, обеспечена доля в будущем мире; земле, пребывание в которой приравнено ко всем заповедям; земле, о которой сказано, что всякий выходящий из нее за пределы Земли Израиля подобен тому, кто служит идолам. И от всего этого отказаться ради пастбищ?

Тем более что, по всей вероятности, и внутри самой Земли Израиля существовали места, богатые пастбищами, где можно было выращивать их многочисленный скот.

Еще более требует объяснения то, что, когда Моше услышал их ответ, он сразу принял их просьбу. Вместо того чтобы упрекнуть их за сам выбор — предпочесть восточный берег Иордана Земле Израиля, — он соглашается. А ведь сам Моше умолял Всевышнего пятьсот пятнадцатью молитвами, чтобы удостоиться войти в Святую Землю. От него можно было бы ожидать, что он станет уговаривать их, объяснять им величие и ценность жизни в Земле Израиля и отговаривать от такой мысли.

Но им есть что ответить. За них это делает Мидраш. В Берешит Рабба объясняется, что причина, по которой колено Реувена не хотело войти в Землю Израиля, заключалась в их особой осторожности в отношении греха грабежа. Это качество досталось им в наследство от их праотца Реувена, о котором сказано: «И пошел Реувен в дни жатвы». А в трактате Санедрин сказано от имени Равы бар рабби Ицхака: «Отсюда видно, что праведники не протягивают руки к грабежу». И в мидраше к нему применяют стих: «Наставляй юношу по пути его; и когда он состарится, не отступит от него».

Иными словами, просьба колена Реувена не входить в Землю была следствием той осторожности в отношении грабежа, которая была укоренена в них от Реувена, их отца. Поскольку у них было много скота, они опасались войти с ним в Землю Израиля, чтобы не нарушить запрет грабежа.

Можно предположить, что сыны Гада и сыны Реувена знали, что земля будет разделена по жребию. Поскольку они не смогут сами выбрать себе участок, подходящий для выпаса их скота, они предпочли поселиться на восточном берегу Иордана, который могли попросить заранее.

Это объясняет желание сынов Реувена не входить в землю. Но все еще нужно понять мотив сынов Гада: почему они тоже попросили удел по ту сторону Иордана?

Следует сказать, что хотя у сынов Гада мы не находим прямо такого качества, ясно, что они, как и сыны Реувена, были осторожны в этом отношении. Ведь и сам Реувен унаследовал это качество от своего отца Яакова, как сказано в трактате Хулин на стих «И остался Яаков один»: «Рабби Эльазар сказал: он остался из-за малых сосудов. Отсюда видно, что праведникам дорого их имущество больше, чем их тело. Почему? Потому что они не протягивают руки к грабежу». Поэтому и сыны Гада, несомненно, были осторожны в этом качестве. А поскольку они были благословлены большим количеством скота, они тоже опасались, что при входе в Землю Израиля могут прийти к греху грабежа, и потому попросили удел по ту сторону Иордана.

Так прямо сказано в «Мидраш а-Гадоль»: причина, по которой колено Гада не хотело войти в Землю, была той же, что и у сынов Реувена: «Но колено Реувена и колено Гада, поскольку они убегали от грабежа, им был дан удел в месте, которое не было украдено… Они сказали: если мы получим удел в Земле Кнаан сейчас, наш скот будет портить посевы и деревья других людей, и мы окажемся виновными и будем названы грабителями. Поэтому они сказали Моше: “Дай нам эту землю; не переводи нас через Иордан”».

В комментарии Раши к книге Дварим объясняется, что причина, по которой сыны Гада просили удел по ту сторону Иордана, заключалась в том, что они знали: там в будущем будет похоронен Моше. Об этом говорит стих: «И увидел он начало для себя, ибо там скрыт удел законодателя».

То же самое приводится в трактате «Авот де-рабби Натан» и в Иерусалимском Талмуде, в трактате Сота: откуда известно, что Моше похоронен в уделе сынов Гада? Из стиха: «И Гаду сказал: благословен расширяющий Гада… И увидел он начало для себя, ибо там скрыт удел законодателя».

В этом объяснении выходит, что сыны Гада вовсе не отказывались войти в Землю Израиля просто ради материального удобства. Они хотели остаться вне ее вместе с Моше, своим учителем. В книге «Сфат Эмет» от имени рабби из Пшисхи объясняется, что это скрыто уже в самом начале стиха: «У сынов Гада было много скота». Слово «микне» можно понимать как «киньян», приобретение, связь, то есть у них была особая связь и привязанность к Моше, их учителю.

Отличные оправдания не так ли? Но пока Моше произносит эту длинную и суровую речь, представители двух колен молчат. Они внимательно слушают и не перебивают его ни разу. Лишь когда Моше заканчивает, они отвечают:

«Мы построим здесь загоны для нашего скота и города для наших детей. А сами вооружимся и пойдем впереди сынов Израиля, пока не приведем их к месту их наследия… Мы не вернемся домой, пока каждый из сынов Израиля не получит своего удела».

Иными словами, их замысел никогда не заключался в том, чтобы уклониться от общей ответственности или бросить братьев на произвол судьбы. Они вовсе не собирались оставаться в стороне. Они лишь просили разрешения поселиться к востоку от Иордана после того, как вместе со всеми помогут завоевать Землю Израиля.

Но здесь возникает очевидный вопрос.

Если представители Реувена и Гада вовсе не собирались уклоняться от войны и оставлять своих братьев одних, почему они не сказали об этом сразу?

Самые первые слова Моше после их просьбы были: «Неужели ваши братья пойдут на войну, а вы останетесь здесь?» Казалось бы, именно в этот момент достаточно было ответить: «Нет, мы тоже пойдем воевать вместе с нашими братьями. Мы лишь просим разрешения поселиться по эту сторону Иордана после того, как поможем всему народу завоевать Землю Израиля». Этим все было бы исчерпано.

Но вместо этого происходит нечто удивительное. Моше произносит длинную обвинительную речь, которая занимает десять стихов — необычайно длинный монолог по меркам библейского повествования. Он напоминает всю историю стремления еврейского народа войти в Землю Израиля, помещает их просьбу в широкий исторический контекст, вновь рассказывает о грехе разведчиков, вспоминает приговор, вынесенный тогда поколению пустыни, и обвиняет их в том, что они становятся новым поколением грешников.

И все это время представители двух колен, продолжают молчать. Они не перебивают его, не оправдываются, не пытаются объяснить свою позицию.

В комментарии рабби Ицхака Абарбанеля прямо сказано, что все произошедшее было следствием недоразумения:

«Сынов Гада и сынов Реувена охватили страх и трепет после слов Моше, учителя нашего. Они хотели объяснить ему, что, при всем величии его мудрости, он неверно понял их намерение. Когда они сказали: “Не переводи нас через Иордан”, они вовсе не имели в виду, что не пойдут туда вместе со своими братьями. Они говорили только о наследственном уделе — просили не давать им владение по ту сторону Иордана. Из уважения к Моше они подошли к нему (стих 16: “И подошли к нему, и сказали… А мы вооружимся…”) и хотели сказать: “Господин наш, ты неверно понял наши слова и наши намерения… Мы вовсе не хотим уже сейчас остаться здесь. Напротив, мы вооружимся и пойдем вместе с нашими братьями на войну”».

Именно с таким объяснением — что Моше начал упрекать два колена лишь потому, что неправильно понял их слова, — категорически не соглашается рабби Ицхак Арама, автор книги «Акедат Ицхак». В восемьдесят пятой главе своего труда он пишет:

«Здесь возникает чрезвычайно серьезный вопрос относительно слов Моше. Ведь прежде всего ему следовало спросить их, намерены ли они идти вместе со всеми на войну или нет. И если бы они ответили ему то, что сказали позже, зачем было осыпать их столькими упреками и обвинениями? Зачем было произносить все эти резкие слова и даже вспоминать их отцов (стих 14)? Ведь после того как они ответили: “Мы построим здесь загоны для скота…” и “Мы вооружимся…”, получилось, что Моше отказался от своих обвинений, хотя они вовсе не были виновны. А ведь подобное не подобает: он не человек, который сначала обвиняет, а потом вынужден сожалеть о сказанном».

Поэтому рабби Ицхак Арама приходит к совершенно иному выводу:

«Истина, по-видимому, заключается в другом. Моше, учитель наш, благодаря своей великой мудрости прекрасно понял их истинные намерения. Его сердце было сердцем мудреца, и он метко направил свои слова прямо в то, что скрывалось в их сердцах. И, судя по всему, именно так все и было. Первоначально они действительно не собирались идти вместе со всеми на войну. Именно это означали их слова: “Не переводи нас через Иордан”. Кроме того, в стихе не сказано: “И сказали ему сыны Гада и сыны Реувена…”, а сказано: “И подошли к нему, и сказали…”. Это показывает, что сначала они выслушали слова Моше, посовещались между собой, а затем вернулись к нему уже с новым ответом».

Но к объяснению рабби Ицхака Арамы вопрос остается.

Лишь когда Моше заканчивает говорить, они спокойно отвечают. И тогда сразу становится ясно, что никакого настоящего конфликта между ними нет. Моше без колебаний принимает их предложение. Создается впечатление, будто он говорит им: «Так почему же вы сразу так не сказали?»

Именно это и требует объяснения. Почему они не рассеяли недоразумение с самого начала?

Вариантом ответа на  этот вопрос может быть удивительная хасидская история.

Рабби Ицхак-Меир–Алтер из Гура (1799–1866), небольшого городка неподалеку от Варшавы (сегодня — Гура-Кальвария), был шурином и самым выдающимся учеником гениального Коцкого Ребе — рабби Менахема-Мендла Моргенштерна (1787–1859). Он известен под названием своей книги «Хидушей а-Рим». После смерти своего учителя он основал гурскую хасидскую династию и в 1860 году стал первым Гурским Ребе. Он превратился в одну из самых влиятельных фигур польского еврейства и пользовался огромным уважением как духовный лидер. При этом его личная жизнь была полна трагедий: двенадцать из тринадцати его детей умерли раньше него.

Поскольку несколько его внуков рано осиротели, он сам воспитывал одного из них — Йеуду-Арье-Лейба (1847–1905), которому впоследствии предстояло стать вторым Гурским Ребе, причем всего в двадцать два года. История знает его под именем «Сфат Эмет». Его пятитомные хасидские комментарии к Торе, давшие название этой книге, а также многочисленные труды по Талмуду сделали его одним из крупнейших талмудистов и хасидских мыслителей XIX века.

Когда Сфат Эмет был еще мальчиком, он часто засиживался за изучением Торы до глубокой ночи. Иногда он проводил за учебой почти всю ночь вместе с товарищем.

Однажды после такой бессонной ночи он заснул незадолго до утренней молитвы и пришел в синагогу с большим опозданием. Его дед, воспитавший его как собственного сына, заметил это. После молитвы Хидушей а-Рим подошел к внуку и стал упрекать его за то, что тот проспал. Он долго объяснял, насколько важна дисциплина раннего подъема для духовного развития человека; как привычка потакать своему желанию спать притупляет внутренний рост; как после полноценного ночного отдыха еврей должен вскакивать с постели с радостью и воодушевлением, зная, что теперь он может предстать перед Всевышним в молитве и изучении Торы; и как трагично растрачивать жизнь, лежа в постели.

Юный Сфат Эмет все это время молчал. Он спокойно выслушал упрек дедушки, ни разу не сославшись на очевидное оправдание — что всю ночь учился. Его товарищ, который учился вместе с ним и прекрасно знал, что произошло, позже спросил:

— Почему ты просто не сказал дедушке, что всю ночь учился?

Мальчик ответил:

— Услышать упрек от моего святого дедушки — такая возможность выпадает человеку один раз в жизни. Неужели я стал бы лишать себя этой привилегии, оправдывая свое поведение?

В подтверждение своих слов Сфат Эмет сослался именно на историю колен Гада и Реувена. Их представители позволили Моше произнести весь этот длинный упрек, хотя могли сразу же исправить недоразумение. Почему?

Потому что они понимали: услышать наставление от Моше — это огромная заслуга. Получить замечание, укор, обличение от такого человека — редчайшая возможность. Даже если у тебя есть оправдание, зачем лишать себя такой встречи с мудростью? Зачем отказываться от возможности услышать святые слова и прикоснуться к взгляду на мир, который открывается через слова самого Моше?

Большинство из нас не выносит критики — даже тогда, когда понимает, что она, возможно, справедлива. Когда мы убеждены в собственной правоте, любое замечание вызывает в нас бурю возмущения, а сердце наполняется обидой на того, кто нас упрекает. Порой мы скорее готовы погибнуть от похвал, чем спастись благодаря критике.

Но это очень примитивная реакция. Представители колен Гада и Реувена, так же как и Сфат Эмет, учат нас совершенно противоположному. Настоящее величие человека проявляется в способности спокойно выдержать критику, не испытывая внутреннего раздражения и обиды.

Как говорил пятый Ребе Хабада Хабада, рабби Шолом-Дов-Бер Шнеерсон:

«Полюби критику, потому что именно она поднимет тебя на настоящую высоту».

Очень часто, услышав замечание, мы сразу начинаем защищаться или внутренне нападать на того, кто нас критикует. Но эта история учит совсем другому. Не только не убегать от критики, но и научиться ценить ее. Особенно если она исходит от человека умного, глубокого и нравственного — даже тогда, когда вам кажется, что он ошибается, а правы именно вы.

Одно только внимательное слушание такого человека делает нас мудрее, глубже и внутренне богаче.

У каждого из нас есть слепые зоны. Есть предубеждения, внутренние страхи, неуверенность в себе и недостатки. Поэтому, даже если мне кажется, что я совершенно прав, жизненно важно оставить место для другой точки зрения.

Почему мы так болезненно реагируем на замечания? Почему иногда достаточно одного критического слова, чтобы мы либо взорвались, либо внутренне разрушились?

Одна из причин заключается в глубокой внутренней травме. Когда человек в глубине души ощущает собственную никчемность, любая критика воспринимается не как замечание по поводу поступка, а как отрицание собственной ценности. Тогда каждое замечание звучит одинаково: «Ты ничего не стоишь».

И эта мысль вовсе не принадлежит исключительно современной психологии. Ее источник находится в учении одного из величайших духовных наставников иудаизма, жившего двести пятьдесят лет назад. История того, как мы узнали об этом учении, сама по себе необыкновенно интересна и трагична.

Соломон Маймон (1753–1800) родился в религиозной литовской еврейской семье в середине XVIII века — в эпоху, когда одновременно возникали и движение Просвещения, и хасидизм.

С ранних лет он считался талмудическим вундеркиндом. Семья жила в крайней бедности. Родители дважды обручали его с разными девушками, чтобы воспользоваться приданым, что впоследствии привело к тяжелым конфликтам. Уже в четырнадцать лет он был женат, имел ребенка и зарабатывал преподаванием Талмуда. Но это была необыкновенно беспокойная, блестящая и ищущая душа.

В шестнадцать–семнадцать лет он отправился в Межерич к Магиду — рабби Дов-Беру, преемнику Бааль-Шем-Това. Позднее в своей автобиографии Маймон довольно язвительно отзывался о многих хасидах, которых увидел при дворе Магида. Но при этом признавался, что идеи самого Магида гораздо ближе к истинному пониманию религии и нравственности, чем многое из того, чему его учили раньше.

В двадцать пять лет Маймон покидает родные места и отправляется в Германию. Он даже пытается принять христианство в Гамбурге, но эта попытка заканчивается ничем: сам Маймон признает, что не способен поверить в основные догматы христианства.

Позже он знакомится в Берлине с Моисеем Мендельсоном, который помогает ему обосноваться в Германии. Со временем Маймон становится одним из самых известных философов своего поколения.

В 1790 году он публикует труд «Опыт трансцендентальной философии», в котором спорит с Иммануилом Кантом. Сам Кант писал о Маймоне, что лишь очень немногие люди обладают столь тонким умом для столь глубокого исследования философских вопросов.

Позднее Маймон пишет комментарий к «Путеводителю растерянных» Маймонида — именно в честь Маймонида он и выбрал себе псевдоним Маймон. В 1791 году выходит его знаменитая «Автобиография».

Но при всей своей интеллектуальной гениальности Маймон остается человеком глубоко несчастным. Он страдает тяжелой депрессией, становится алкоголиком и постоянно балансирует между отчаянием и вспышками необыкновенной интеллектуальной активности. В 1800 году, в возрасте сорока восьми лет, Соломон Маймон умирает. Причиной его смерти стали последствия тяжелой депрессии и алкоголизма.

И именно в этой удивительной автобиографии он приводит одно из поучений Магида из Межерича, услышанное им еще подростком.

Он приводит идею из хасидского учения своего времени, которое он услышал от некоего молодого хасида. Очевидно, это учение коренится в учении Межеричского магида. Любопытно, что ту же самую идею мы находим и в другом источнике. Она записана от имени Межеричского магида одним из его учеников — рабби Аароном-Шмуэлем а-Коэном — в его книге «Вецава а-Коэн», глава 17.

Итак, цитата. В нашем издании это на 149-й странице.

«Теперь послушайте, — сказал он далее, — разъяснение еще одного места в Мишне, где говорится: “Честь твоего ближнего должна быть тебе так же дорога, как твоя собственная”. Это трактат Авот, 2:10, вторая глава, десятый параграф.

Вот как объясняют его наши учителя.

Смешно и нелепо почитать себя самого; столь же несообразно было бы обращать слишком много внимания на почести, которые оказывают тебе другие, ибо этот почет нисколько не увеличивает нашего внутреннего достоинства.

Отсюда: “Честь твоего ближнего” — почет, который он оказывает тебе, — так же мало дорога, как твоя собственная».

Поразительно уже то, что именно Соломон Маймон — человек, которого трудно назвать ортодоксальным евреем и который всю жизнь боролся с традиционной религиозностью, — становится одним из важнейших источников сохранения этого хасидского учения.

Представьте себе, что под этим уроком никто не поставит лайков. Кстати, лайки очень приветствуются. Они действительно помогают: благодаря им YouTube начинает чаще показывать ролик другим людям, а значит, все больше слушателей могут его увидеть. Поэтому лайки — это замечательно.

Но представьте себе, что их не оказалось вовсе. Если на минуту отвлечься от заботы о развитии канала, я могу просто огорчиться: почему никто не поставил лайк? И вот, чтобы не так расстраиваться, я возьму и сам себе поставлю лайк.

Нелепо?

Именно об этом и говорит Магид. Моя собственная оценка ничего не прибавляет к моей внутренней ценности. Точно так же и лайк, поставленный другим человеком, сам по себе не делает меня лучше, чем я есть.

Я прекрасно знаю, кто я такой. Мои достижения не становятся больше только потому, что я похвалил самого себя.

Точно так же не должны менять меня и похвалы других людей.

Именно это и говорит мишна.

Честь, оказываемая другими, должна иметь для тебя ровно такое же значение, как та честь, которую ты оказываешь самому себе.

То есть — почти никакого.

После этих слов Соломон Маймон пишет удивительное признание:

«Эти необыкновенные идеи поразили меня. А изящное толкование, которым они были подтверждены, привело меня в состояние глубокого внутреннего волнения».

Похожая идея содержится и в книге «Толдот Яаков-Йосеф». Это книга рабби Яакова-Йосефа из Полонного, который, так же как и Межеричский магид, был учеником Баал-Шем-Това. Вот что он пишет. Процитирую по нашей книге «Ранний хасидизм. Учение Баал- Шем-Това согласно трудам его учеников». В нашем издании это 120-я страница.

«Слышал я от моего учителя, — то есть Баал-Шем-Това, — поучение и наставление о смирении и преодолении гордыни. Притча о царе, у которого было два сына. И отправил он их обоих в заморские страны. Одного отправил с почетом, а другого — с унижениями, дабы научился тот скромности и смирению. В конце концов второй сын преуспел и сумел благодаря смирению добиться большего, чем первый, — славы и побед».

Похвала не делает вас великим. Но и критика не уничтожает вас. Уинстон Черчилль однажды сказал:

«Критика может быть неприятной, но она необходима. Она выполняет ту же функцию, что и боль в человеческом теле: обращает внимание на неблагополучие».

Если у человека есть прочное внутреннее основание, он способен спокойно выслушать замечания. Но если человек не чувствует себя уверенно, тогда любая критика кажется ему нападением, попыткой уничтожить его целиком.

Однако есть еще одно необходимое условие. Кроме осознания собственной внутренней ценности человеку необходимо смирение. Смирение — это понимание того, что истина бесконечна, что мне еще очень многому предстоит научиться и что мне еще предстоит вырасти.

Поэтому, когда в следующий раз жена скажет вам: «Ты был не прав», не спешите обижаться. Сначала подойдите к зеркалу и скажите себе: «Всевышний любит меня. Я полноценный человек. Никто не способен уничтожить мою ценность». И только после этого спокойно выслушайте замечание.

Возможно, вы обнаружите, что жена вовсе не собиралась вас унизить. Она просто разговаривает с вами как со взрослым, сильным человеком. Тогда, подобно представителям колен Реувена и Гада, вы научитесь не бояться критики. Более того, однажды вы, возможно, даже начнете ее ждать — не потому, что она приятна, а потому, что перестанете воспринимать ее как угрозу собственной личности и увидите в ней возможность стать лучше.

До тех пор пока человек ощущает собственную никчемность, любое замечание звучит для него как приговор. Но когда он знает, что его достоинство не зависит ни от похвалы, ни от критики, он становится свободным. Именно тогда начинается настоящий рост. Именно тогда человек способен услышать другого. Именно тогда он может измениться.

В этом, пожалуй, и заключается главный урок истории колен Реувена и Гада, рассказа о юном Сфат Эмете и неожиданного свидетельства Соломона Маймона о Магиде из Межерича. Не убегать от критики. Не искать оправданий. Не воспринимать замечание как покушение на собственную ценность. Потому ‎что человек, знающий свою истинную ценность, способен принять правду, даже если она болезненна. И только такой человек может по-настоящему расти.