Материал любезно предоставлен Jewish Review of Books

Mark Mazower
On Antisemitism: A Word in History
Об антисемитизме: Слово в истории
]Penguin Press, 2025. — 352 p.

Мало у каких слов за последние 150 лет значение до такой степени расширилось или сузилось как у слова «антисемитизм». Его придумал в 1870‑х годах страстный антисемит, чтобы обозначить организованную оппозицию, выступавшую против эмансипации евреев на расовых, а не на религиозных основаниях. Теперь оно обозначает почти любую форму враждебности по отношению к евреям с древности до наших дней. Социальный снобизм, стереотипы, порожденные тем фактом, что евреи чересчур широко представлены в определенных сферах, раздутые заявления о «еврейском влиянии», безумные теории заговора, геноцидальная ненависть — все эти явления укладываются в категорию «антисемитизм». Это создает затруднение для историка: как писать историю феномена, чьи границы оказались максимально размыты, и при этом окончательно не лишить смысла этот термин и не загнать его в слишком тесные рамки.

Книга Марка Мазовера «Об антисемитизме: Слово в истории» представляет собой не историю антисемитизма как социально‑политического явления, а историю самого слова. Автор объясняет, кто, как и с какой целью использовал понятие «антисемитизм», следуя методике, заложенной в знаменитом исследовании Реймонда Уильямса «Ключевые слова». Такой подход вполне может внести некоторую ясность в вопрос, и книга Мазовера, несомненно, появилась в тот момент, когда в подобной ясности ощущается потребность. Но, к сожалению, перед нами скорее упражнение в полемике, чем анализ.

Мазовер — выдающийся исследователь, занимающийся историей Европы XX века. Его работы о Балканах, Салониках, национализме и мировом порядке сделали его одним из ведущих экспертов в этих сферах. Но он не является специалистом ни в области еврейской истории, ни в области истории антисемитизма. В своих вышедших в 2017 году мемуарах «О чем не говорят» он рассказывает, что его дед был одним из первых активистов Бунда в Вильне и со всей возможной резкостью критиковал национализм и идею еврейского государства, считая их предательством европейской классовой борьбы, — эта позиция обусловила скептическое отношение к сионизму и у самого Мазовера. Тот факт, что работа «Об антисемитизме: Слово в истории» вышла в свет после 7 октября, когда Колумбийский университет, где работает автор, превратился в ключевую арену споров об антисионизме, антисемитизме и границах легитимного протеста, сделал книгу еще более заметной.

Монография «Об антисемитизме: Слово в истории» состоит из двух частей. В первой Мазовер прослеживает «взлет и падение антисемитизма» с конца XIX века до первых десятилетий после Холокоста. Во второй он обращается к периоду, который начинается с 1970‑х годов, показывая, как защитники Израиля стали называть антисемитизмом в новом обличье любую критику страны.

Мазовер предлагает логичное и вполне конвенциональное описание происхождения антисемитизма в XIX веке: «Изобретение концепции антисемитизма в 1880 году или около того, — пишет он, — было частью рождения модернизма». Сам по себе антисемитизм возник как организованное движение в эпоху эмансипации, массовой политики и идеологической мобилизации и подпитывался тревогами по поводу заметности, мобильности и власти евреев. Теории заговора, говорившие о доминировании евреев, придавали расовый характер представлениям о неизменном отличии и страхам потерять все, вызванным ослаблением юридических и социальных запретов и массовой аккультурацией, сопровождавшей это явление.

Мазовер прослеживает неровный путь: как эти идеи, появившиеся на обочинах европейской политики, стали мейнстримом. Он показывает, что катализатором событий послужили Первая мировая война, формирование мифа об «иудео‑большевистском» заговоре, шаткость либерально‑демократических институтов в значительной части межвоенной Европы, а также усиление популярности авторитаризма и фашистских движений. Читатель получает представление о том, какой огромный шаг был сделан от сравнительно скромных антисемитских движений конца XIX века к явлению, развившемуся в 1930‑х и 1940‑х годах, которое Мазовер называет «антисемитизмом как мировой силой». Он дает внятный и компетентный обзор. Специалисты мало что найдут здесь концептуально нового, но предложенный нарратив аккуратен и доступен. Мазовер постоянно подчеркивает роль случая, сопротивляясь искушению видеть в антисемитизме неизбежное явление, хотя баланс, который он выстраивает между идеологическими, политическими и институциональными объяснениями, не всегда убедителен.

Даже в этой более сдержанной вводной части книги чувствуется тенденция к определенной интерпретации. Особенно бросается в глаза попытка Мазовера противопоставить свой анализ представлению о «вечном антисемитизме»: этот термин Ханна Арендт использует, чтобы назвать и сразу же опровергнуть идею о том, что ненависть к евреям представляет собой вневременное, неизменное и необъяснимое явление. Вслед за Арендт Мазовер называет эту идею «опасной ошибкой, игнорирующей различные современные контексты и причины антисемитизма». Он возводит это понятие к синат Исраэль — «устоявшейся аксиоме раввинистической мысли, согласно которой неевреи всегда ненавидят евреев», но свою главную цель видит в том, чтобы показать: эта якобы раввинистическая аксиома оказала огромное влияние на сионизм.

Цель его особенно хорошо видна, когда Мазовер разбирает книгу Роберта Вистриха, чью работу 1991 года под названием «Антисемитизм — самая застаревшая ненависть» часто приводят в пример того, каким не должно быть историческое исследование. По словам Мазовера, Вистрих «популяризировал идею об уникальности, бесконечности и неискоренимости антисемитизма», он ставит этого автора в ряд с другими представителями сионистской традиции и историками «иерусалимской школы» из Еврейского университета, которые подчеркивают центральную роль антисемитизма в галуте, то есть в изгнании.

Однако во введении к книге «Антисемитизм — самая застаревшая ненависть» Вистрих опровергает представление о том, что антисемитизм представляет собой «естественный, метаисторический или метафизический феномен, существование которого было неизменным во всех его проявлениях в веках», называя теории о «вечной ненависти к вечному народу» «совершенно неисторичными». Значение допущенной Мазовером ошибки в том, как легко она масштабируется. Прочитанного сквозь призму репутационных клише Вистриха легко можно свести к «иерусалимской школе» и вообще к сионизму как таковому.

Эта картина обусловлена таким историческим упрощением, которое Мазовер, в принципе, критикует. Ранние сионистские мыслители на самом деле толковали антисемитизм по‑разному — в диапазоне от условного пессимизма Пинскера до политического прагматизма Герцля и отказа Ахад а‑Ама видеть в сионизме средство от ненависти к евреям. Сводить все эти теории к единой доктрине неизбежной ненависти к евреям — значит, воображать единство там, где в реальности существовали разногласия, и путать рациональные аргументы о резистентности с богословскими утверждениями о предопределении.

Чтобы признать этот факт, вовсе не обязательно забывать о различии между модернистским антисемитизмом и более ранними формами антииудаизма. В еврейской историографии существует давняя традиция, которую связывают прежде всего с Сало Бароном и Йосефом‑Хаимом Йерушалми и которая указывает на то, что антисемитизм Нового времени — новое явление, не продукт латентной теологической логики, а ее слом. Но в то же время Барон, Йерушалми и их ученики не считали, что домодернистское прошлое не имеет отношения к современной ненависти к евреям. Предшествующая христианская антииудейская полемика, социальная исключенность и культурные стереотипы имели исторические последствия, пусть даже они претерпели трансформацию в результате секуляризации, эмансипации и массовой политики. И такая трансформация началась задолго до конца XIX века. Например, уже в предыдущем столетии Вольтер превращал христианский антииудаизм в более светскую и «окультуренную» форму ненависти.

Считая аргументы об определенной преемственности и долгой традиции сугубо теологическими, Мазовер сводит воедино устойчивость и суть. Длительность, как замечал Спиноза, не есть вечность: паттерны могут воспроизводиться и воспроизводятся без метафизической необходимости. Настаивать на обратном означает спорить с вымышленным противником.

«Путаница, в которой мы оказались, — пишет Мазовер в предисловии, — началась, когда борьба против этих экстремистов [ультраправых антисемитов] переплелась с вопросом, который раньше почти никому не приходил в голову: в какой момент критика Израиля превращается в антисемитизм?»

Мазовер относит этот сдвиг к 1970‑м годам, когда «солидные организации, защищающие евреев», стали называть усиливающиеся голоса критиков с разных сторон — из арабских и мусульманских стран, из советского блока, из Движения неприсоединения и от западных левых — новым антисемитизмом. Мазовер почти везде опровергает эту характеристику, видя в антисионизме почти исключительно политическое явление, а не плод давних предрассудков.

Гипотеза Мазовера о том, что до 1970‑х годов «почти никто» не считал, что негативное отношение к сионизму и Израилю может быть признаком антисемитизма, плохо сочетается с его же собственной трактовкой раннесоветского антисионизма: «Советский коммунизм, — пишет он, — может, и гордился тем, что противостоял антисемитизму и якобы даже искоренил его, но в реальности он просто <…> сделал прямо антисемитскую риторику более или менее неприемлемой». Так что когда Сталин стал видеть в евреях внутренних врагов, «антисионизм стал кодовым словом, указывающим на еврейское этническое происхождение». Предполагалось, что «евреи не могут быть истинными патриотами, и, того хуже, любая симпатия к сионизму превращала их в потенциальных агентов не только Израиля, но и настоящего врага, стоявшего у Израиля за спиной, — американского империализма».

Мазовер прекрасно видит это. Он перечисляет механизмы: замещение, эвфемизм, заговор, обвинения в коллективной нелояльности. Но если он в состоянии идентифицировать эту динамику в сталинском антисемитизме, почему игнорирует ее во всех прочих местах? Советский блок и его сателлиты оставались главной движущей силой международного антисионизма и в 1970‑х, и в начале 1980‑х. Если в Советском Союзе антисионизм был эвфемизмом для антисемитизма в 1940‑х и 1950‑х, то как два десятилетия спустя он превратился в легитимную политическую критику? Почему Мазовер утверждает, что новый антисемитизм изобрели американские еврейские элиты, а не заметили американские евреи, которые увидели, что под маской политических принципов скрываются знакомые предрассудки?

Модель Мазовера перевернута с ног на голову и в немалой степени сама грешит теорией заговора: американские еврейские элиты, спевшись с Израилем, якобы сфабриковали теорию, а обычные евреи ей поверили. Особое внимание он уделяет книге Арнольда Форстера и Бенджамина Р. Эпштейна «Новый антисемитизм» (1974). Здесь он видит основополагающий текст этого дискурса.

Было заложено новое убеждение&nbsp;— что антисемитизм равняется оппозиции Израилю и что в таком качестве он свойствен скорее левым, чем правым. Тридцать лет спустя многим людям эта мысль покажется само собой разумеющейся, но в те времена она была новаторской.

Формулировка в данном случае говорящая: убеждение было заложено. Но кем заложено? И кем усвоено — лишенными собственного мнения евреями, только и ждущими, что их направят на верный путь? Страдательный залог усиливает воздействие — он отказывает людям в самостоятельности и подразумевает некие манипуляции.

Этот страдательный залог вновь возникает в рассуждениях по поводу резолюции № 3379 Генеральной ассамблеи ООН, которая приравнивает сионизм к расизму. «Эта резолюция стала шоком для Израиля и его защитников», — пишет он, признавая, что из‑за нее Израиль «стал рассматриваться не как наследник жертв Третьего рейха <…> а как наследник самого рейха». Шок и гнев защитников Израиля при этом его не волнуют. «Можно спорить о том, верно ли в данном случае использовать понятие антисемитизма в отношении Израиля, — продолжает он, — но совершенно очевидно, что оно использовалось по‑новому и в новом контексте».

На самом деле ничего особенно нового ни в форме, ни в контексте не было.

Итак, «Новый антисемитизм» вышел в свет в 1974 году. А резолюция ООН была принята в ноябре 1975‑го. Неужели мы должны считать, что эта книга, которую никак нельзя назвать бестселлером, заставила американских евреев ошибочно трактовать последующие события? Резолюция ООН объявила еврейское государство уникально нелегитимным. Многие евреи немедленно восприняли это как атаку на свое коллективное существование. Такие концепции, как новый антисемитизм, приобретают популярность не потому, что какие‑то учреждения их популяризируют, а потому, что они находят отклик в сердцах людей. Мазовер не дает себе труда предположить, что обычные евреи распознали антисемитизм, столкнувшись с ним.

Как ни странно, книга Мазовера, опубликованная в крупном издательстве, написанная известным историком и уже осыпанная похвалами в авторитетных кругах, с куда большей вероятностью сформирует современное понимание антисемитизма, чем мало кому известная работа 1974 года, которой он приписывает столь важную роль.

Прошлой весной в Университете Джорджа Вашингтона, где я преподаю, стоял студент с плакатом, на котором в центре был изображен Израиль, а от него исходили всяческие злодеяния: империализм, белый супрематизм, даже репродуктивная несправедливость. Это не доморощенная критика израильской политики или поведения израильтян. Это целая символическая архитектура, в которой еврейское государство предстает как универсальный источник мировых страданий — и такая структура имеет массу аналогов в антисемитском мышлении.

Несомненно, Мазовер видел похожие плакаты на протестах в Колумбийском университете, но он не выказывает ни малейшего желания проанализировать эти модели. Он четко разделяет домодернистский антииудаизм, модернистский антисемитизм и современный антисионизм, упуская из виду то, что отметил Дэвид Ниренберг в своей книге 2013 года «Антииудаизм — западная традиция»: трансляцию моделей мышления, архетипов и тропов, которые возникают в самых разных контекстах. Ограничивая антисемитизм тем, что он считает его классической модернистской формой, и полностью игнорируя символическую преемственность, Мазовер ставит под сомнение саму идею распознавания паттернов.

Такая узость поля зрения влечет за собой последствия. Мазовер завершает свою книгу эпилогом под заголовком «Что я видел»: рассказывает о событиях, происходивших в Колумбийском университете в 2023–2024 годах. Видит он споры о языке и определениях — риторические перегибы со стороны студентов‑активистов и излишне поспешные обвинения в антисемитизме в ответ. Но не менее важно то, чего он не видит. Отчет рабочей группы по антисемитизму, действовавшей в Колумбийском университете, описывает, как занятия профессора‑израильтянина срывали за то, что он преподавал свой предмет вместо того, чтобы осуждать сионизм, и как еврейских студентов заставляли отвечать за политику Израиля или не пускали в аудитории, пока они не осудят сионизм.

Хотя Мазовер очень строг в использовании термина «антисемитизм», он демонстрирует куда бóльшую легкость в собственных суждениях. В главе под названием «Слова как оружие» он рассуждает о миграции политических терминов в разные контексты.

Слова можно использовать по‑разному <…> Они могут открывать споры, а могут закрывать их. После свержения власти белых в Южной Африке в 1994 году апартеид из описания конкретной исторической ситуации превратился в преступление согласно международному праву <…> Он избавился от специфики времени и места и стал универсальным понятием <…> Критики Израиля использовали этот термин в надежде, что он возымеет такой же делегитимизирующий эффект, какой когда‑то произвел в движении против апартеида. Внимательное историческое сравнение дает неожиданный результат: сравнение положения палестинцев с апартеидом в ЮАР неверно не потому, что преувеличивает их страдания, а потому, что в реальности скрывает куда более страшное угнетение, которому они подвергаются со стороны израильского государства.

На деле Мазовер не проводит никакого «внимательного исторического сравнения»: ничего подобного оно не показало бы, но, как он сам говорит, слова «могут открывать споры, а могут закрывать их». Безапелляционное суждение, содержащееся в этом абзаце, подобно некоторым поступкам, описанным в отчете университетской рабочей группы, похоже, нацелено на то, чтобы закрыть их раз и навсегда.

Мазовер все‑таки признает, что некоторые виды антисионизма имеют антисемитский характер, но не проявляет большого интереса к тому, чтобы объяснить разницу. Бремя доказывания, по его мнению, лежит исключительно на тех, кто заявляет, что антисионистские призывы или действия являются антисемитскими. Это они должны показать, что антисионизм структурно и идеологически продолжает классический антисемитизм и направлен против евреев как таковых.

Тем временем тем, кто отрицает это утверждение, достаточно лишь продемонстрировать политическое несогласие с израильской политикой или отсутствие явной ненависти. Никто не спорит, что обвинения в антисемитизме могут быть оппортунистическими или излишне расширительными; вопрос в том, оправдывает ли это систему определений, в которой подобные обвинения практически невозможны.

В качестве правового критерия такую концепцию можно защищать. Но Мазовер не разбирает конкретные дела: он пишет историческое исследование, а исторический анализ не может использовать стандарты криминалистики без ущерба для текста. Историк антисемитизма, который готов регистрировать только прямые высказывания, подобен историку расизма, который готов говорить только о ку‑клукс‑клане. Враждебность к евреям может проявляться не только в прямых высказываниях, но и в структуре, символике и подменах — в этих формах она требует анализа не меньше, чем в явном виде.

Мазовер прав: слова имеют значение. Как мы явление назовем, так мы его и будем понимать, так и будем на него реагировать. Но в книге «Об антисемитизме: Слово в истории» терминологическая строгость перепутана с исторической ясностью. Столь напряженно всматриваясь в точность или ошибочность применения одного термина, Мазовер постоянно уклоняется от решения куда более сложной задачи, а именно от необходимости проследить, как враждебность по отношению к евреям в реальности формируется, циркулирует и становится очевидной — особенно в такие моменты, когда она еще не приняла явные или знакомые формы.

Оригинальная публикация: Vocabulary Lesson