На их плечах: Cара Каценеленбоген
В издательстве «Книжники» готовится к выходу книга «На их плечах». Это воспоминания о женщинах, соблюдавших законы иудаизма и сохранявших традиции в годы советской власти. Составитель книги Хаим‑Арон Фейгенбаум, чья семья тоже прошла трудный путь подпольного соблюдения, собрал воспоминания еврейских женщин или воспоминания о них, дабы показать, что, в то время как мужчины уходили на заработки, воевали или сидели в лагерях, именно женщины сохраняли традиционный уклад, соблюдали кашрут, давали детям религиозное воспитание.
Cара Каценеленбоген
Родилась в семье любавичских хасидов Раскиных, в 1930–1940‑х была выдающейся деятельницей хасидского подполья в Советском Союзе, ее знали и помнят как «муме Сору». Преследовалась властями, умерла в тюремной больнице весной 1952 года
Сара Каценеленбоген родилась 26 тишрея 5651 (1890) года в городе Рудня Смоленской губернии в семье Раскиных, известной своей особой связью с адморами любавичского хасидизма . Эта связь выражалась в постоянной переписке с адморами и в том, что ни одно решение в семье не принималось без согласия и благословения ребе.
Дети в этой семье воспитывались исключительно на ценностях Торы и заповедей, воспитание было очень строгим и не знало компромиссов. Родители прилагали все усилия, чтобы дети продолжали путь, начатый их предками.
Дом Раскиных был всегда открыт настежь для гостей и обездоленных. Об этом рассказывает сын Сары р. Йеошуа Каценеленбоген. Как‑то раз он спросил маму, почему у нее такое слабое здоровье. Она ответила, что однажды, когда она была еще девочкой, их дом был полон гостей и кроватей на всех не хватало. Сара, как и все прочие домочадцы, отдала свою кровать одному из гостей, а сама примостилась на холодном полу. Той ночью она тяжело заболела, и с тех пор частые простуды сопровождали ее всю жизнь.
Ее отец р. Хаим‑Бен‑Цион Раскин, мир ему, был пламенным хасидом. После женитьбы он поселился в городе Рудня, в котором подавляющее большинство населения составляли евреи, главным образом хасиды. В Рудне было лишь несколько нееврейских семей. Семья Раскиных прожила в этом городе десять лет, пока ветер свободы, задувший на всех просторах Российской империи, не проник и в Рудню. Молодое поколение стало сбрасывать с себя бремя Торы и заповедей. Одним из признаков новых веяний стало основание так называемого «усовершенствованного хедера» в духе движения Хаскалы .
Р. Хаим‑Бен‑Цион и его друг р. Барух‑Шалом Коген начали непримиримую борьбу против новомодного «хедера». Они не смыкали глаз, пока не расстроили козни злоумышленников и своими руками не выкинули прочь новые скамьи, завезенные в хедер (эти скамьи были символом модернизации).
Опасаясь, чтобы его собственные дети не увязались за молодыми бунтовщиками, р. Хаим‑Бен‑Цион принял судьбоносное для всей семьи решение: покинуть Рудню, в которой жили главным образом евреи, и возвратиться в свой родной Гжатск, типично русский город . Он пришел к выводу, что там ему будет легче воспитывать своих детей в духе преданности Торе, не опасаясь разрушительного влияния товарищей.
Он говорил детям о тех временах: «Если бы я мог, я бы увез вас на необитаемый остров, пока вы не станете взрослыми».
Об этом хасиде Ребе Йосеф‑Ицхак, шестой адмор любавичской династии (Ребе Раяц), писал: «Живет себе неподалеку от Москвы один еврей, встает каждое утро в четыре часа, чтобы учить Тору, а прежде чем приступить к учению, читает псалмы, и слезы льются рекой из его глаз. О чем же он плачет? Он молит Всевышнего Благословенного о милости, чтобы его дети и внуки шли праведной стезей».
Мать семейства Двоня, да покоится она с миром, была очень благочестивой женщиной. Ее сын р. Яаков‑Йосеф Раскин говорил о ней, что она «всю жизнь считала себя ничтожней любого создания на земле и потому всегда заботилась о любом человеке, независимо от его положения, будь он величайший из великих или малый из малых. Она поила и кормила сотни ешиботников, чего бы ей это ни стоило. Ее тревожило лишь одно: как бы получше принять гостя. Для нее не было большего наслаждения, чем видеть, как гости едят и пьют в ее доме».
Неудивительно, что такие родители смогли привить детям глубокое осознание своей особой миссии как евреев и хасидов. Отец и мать стали источником той силы, которая была необходима их дочери Саре в борьбе за спасение евреев и, в частности, хасидов в России, когда советская власть угрожала ее свободе и даже жизни.
Самоотверженность в воспитании детей
Когда Саре исполнилось 18 лет, она вышла замуж за хасида р. Михаэля Каценеленбогена, ученика ешивы «Томхей тмимим» в Любавичах.
Р. Михаэль был всей душой привязан к Ребе Шалому‑Дов‑Беру, пятому адмору любавичской династии (Ребе Рашабу), и даже удостоился особого благоволения с его стороны. Его супруга, «муме Сора» (тетя Сора), как ее называли, тоже была близка к дому Ребе, особенно к ребецн Штерне‑Саре, супруге Ребе. На праздники месяца тишрей, сразу после свадьбы, молодая пара была приглашена в дом родителей жениха в Любавичах.
На праздник Симхат Тора Сара пошла на акафот в дом Ребе. Ребецн встретила ее очень радушно и даже освободила ей место в первом ряду, чтобы Сара могла лучше разглядеть, как Ребе танцует со своим сыном. После молитвы и акафот ребецн пригласила Сару к себе домой, где Сара удостоилась чести услышать кидуш и отпить вина из бокала Ребе, который он передал ребецн.
Р. Михаэль большую часть дня стоял в углу синагоги в талите и тфилин и был погружен в молитву, а его супруга Сара взяла на себя заботу о доме и пропитании, а прежде всего — о хасидском воспитании своих детей.
О том, как она воспитывала детей, рассказывает ее сын р. Йеошуа: «В 1932–1933 годах, когда коммунисты, а особенно активисты Евсекции, свирепствовали вовсю, заставляя евреев записывать детей в государственные школы, родители отправляли нас в далекие города и местечки, где мы тайно изучали Тору. Позднее, когда мы вернулись домой, родители так тревожились, чтобы мы, не дай Б‑г, не увлеклись идеями отступничества, распространившимися в еврейском народе, что привели к нам в дом шестерых ешиботников из Любавичей, и наш дом стал местом молитвы и изучения Торы, а родители заботились об этих юношах и обеспечивали их всем необходимым. Родителей совершенно не волновало, что они взвалили на свои плечи заботу об еще шестерых домочадцах; они не обращали внимания на то, что и без того испытывали серьезные денежные затруднения. Они взвалили это бремя на свои плечи с любовью, дабы эти праведные юноши служили нам живым примером».
Помимо того что пребывание юношей в доме утяжелило бремя повседневных забот, принимать у себя ешиботников было крайне опасно. Если бы это стало известно властям, вся семья понесла бы суровое наказание. Но для р. Михаэля и Сары воспитание детей было превыше всего, и ради этого они были готовы даже на риск.
Арест и убийство под покровом ночи
В тот период были арестованы десятки ни в чем не повинных хасидов. Хасиды были вынуждены уйти в подполье, пока опасность не минует. Для того чтобы человека арестовали, было достаточно того, что он отращивает бороду, носит ермолку или талит катан . За это «преступника» приговаривали к смертной казни или, в лучшем случае, к 10–20 годам каторги.
Аресты и репрессии не миновали и семью Каценеленбоген. В 1937 году, на исходе субботы, в своем доме в городе Старая Русса недалеко от Ленинграда был арестован р. Михаэль. Вместе с ним арестовали еще множество хасидов — только за то, что они были религиозными евреями. В те годы не было преступления страшнее.
Но «вина» р. Михаэля была еще тяжелее: его обвиняли в связях со Шнеерсоном (Ребе Раяцем), которого коммунисты считали одним из главных «врагов народа» и противников советской власти.
После ареста р. Михаэля Сара и дети пытались разузнать о нем хоть что‑то, но злодейская власть скрывала любую информацию, и им так и не удалось ничего узнать о дальнейшей судьбе отца. Согласно документам, полученным потомками спустя много лет, р. Михаэль был приговорен к расстрелу 15 ноября 1937 года, 19 ноября приговор был приведен в исполнение в Ленинграде.
Да будет святая душа р. Михаэля, вместе с душами других праведных евреев, завязана в узле жизни!
Но и после ареста и жестокого убийства мужа муме Сора не опустила руки. Все заботы о доме легли на ее плечи, однако она продолжала воспитывать своих детей в духе святой Торы, пока не удостоилась того, что все ее сыновья и дочери создали семьи с праведными супругами, строго соблюдающими все заповеди.
Деятельность Сары Каценеленбоген
В 1914 году, когда началась Первая мировая война, Сара со своей семьей жила в Ковно. В результате событий, связанных с войной, они переехали в Любавичи, где она заведовала хедером, открытым специально для пятнадцати детей, прибывших из далекого Ростова, чтобы получить еврейское воспитание. Одновременно с этим она работала на кухне ешивы «Томхей тмимим».
В свободное от этих занятий время муме Сора вела успешные дела, благодаря которым вся семья жила в достатке. Но ей претила роскошная жизнь, и, хотя в те времена заработки давались людям нелегко, она не держала для себя ни одной лишней копейки. Все свои деньги она жертвовала различным учебным заведениям и нуждающимся семьям.
Есть множество историй о том, как заботливо мама Сара относилась к каждому еврею. Вот что рассказывает ее внучка Ривка Коген из Кирьят‑Малахи. Эта история показывает, какую преданность, а порой и находчивость проявляла Сара Каценеленбоген в заботе даже о незнакомых людях.
Однажды в поезде она заметила молодого человека, одетого в хасидскую одежду. На его лице была написана тревога. Сара спросила, чем он встревожен, и он ответил, что едет без билета и очень боится, что контролер его поймает. Она успокоила его, сказав, что, с Б‑жьей помощью, достанет ему билет.
Что же она сделала? Пересела в другой вагон и, как только поезд тронулся, показала свой билет остальным пассажирам, интересуясь с наигранным беспокойством, правильный ли билет ей продали в кассе. В вагоне не осталось ни одного пассажира, к которому она не обратилась бы с этим вопросом. Убедившись, что всем присутствующим известно, куда она едет и какой у нее билет, она перешла в вагон, где сидел хасидский юноша, отдала ему свой билет и вернулась на место.
Когда в вагон зашел контролер и потребовал у нее предъявить билет, она стала рыться в своей сумочке и сделала вид, что не находит билета. Другие пассажиры, сидящие в вагоне, поспешили заверить контролера, что видели ее билет собственными глазами. Контролеру ничего не оставалось, как поверить ей и перейти в другой вагон.
* * *
Она не жалела сил и для спасения еврейских детей из советских детских домов. Нет никакого сомнения, что, если бы эти дети остались в детских домах, они были бы навсегда утеряны для еврейского народа.
Приведем здесь историю, которая ярко описывает эту область деятельности Сары Каценеленбоген. Это история спасения Мины Ривкин, сегодня проживающей в Кфар‑Хабаде.
Мина родилась в семье р. Зуши Марголина и его супруги Нехамы. В детстве она жила с родителями и сестрой в Бобруйске. Жизнь семьи была благополучной и счастливой, пока Мине не исполнилось одиннадцать лет. В том году началась Вторая мировая война. «В самом начале войны папу забрали на фронт. Вскоре после этого мама умерла, и нас с сестрой отправили в детдом в Ташкенте. Это был детдом для маленьких детей. Когда мне исполнилось четырнадцать, меня перевели в школу ОРТ (Общества ремесленного труда) — учебное заведение для сирот, где я могла приобрести специальность, которая помогла бы мне в будущем.
Школой ОРТ заведовала еврейка из Ленинграда, и на одной из бесед с детьми она спросила меня, помню ли я адреса кого‑то из моих родственников. Маленькой девочкой я запомнила адрес моих дяди и тети р. Яакова‑Йосефа и Дрейзе Раскиных, живших в Ленинграде. Я сказала их адрес заведующей, и она послала на него письмо, в котором говорилось, где я нахожусь. Письмо возвратилось обратно с пометкой, что оно не дошло до адресата, так как супруги больше не проживают по этому адресу. Позднее заведующая направила мое имя в контору по розыску родных. К счастью, мой дядя р. Яаков‑Йосеф тоже меня разыскивал, и так мы узнали их новый адрес в Алма‑Ате, куда их эвакуировали во время бомбежек в Ленинграде.
Я тут же написала тете письмо, в котором рассказала, что папу взяли на фронт, а мама умерла. В ответ мне пришло письмо от дяди; он писал, что пока не может рассказать своей жене — моей тете — о смерти сестры, потому что она не смыкает ночами глаз от тревоги за ее судьбу. Он обещал, что поговорит со своей предприимчивой сестрой Сарой Каценеленбоген и попросит ее, чтобы она приехала и забрала меня из детдома.
После нескольких недель напряженного ожидания в детдом приехала муме Сора в сопровождении хасида р. Меира Зархи и попросила встречи со мной. Когда мы встретились, Сара сказала мне, что она сестра дяди Яакова‑Йосефа и что они приехали меня забрать, но, к их великому огорчению, заведующая отказала им, когда узнала, что Сара приходится мне дальней родственницей. Заведующая решила, что нельзя забирать меня из школы, где я могу приобрести специальность, которая поможет мне во взрослой жизни.
Я очень расстроилась и стала умолять заведующую, убеждая ее, что здесь я никому не нужна и никто даже не заметит, здесь я или нет. Но заведующая наотрез отказалась отпускать меня, и моим гостям пришлось уехать. Перед отъездом они оставили мне оладушки, вкус которых я запомнила на всю жизнь. Они обещали, что скоро приедут обратно и заберут меня из детдома.
Я с нетерпением ждала их. Каждый вечер, ложась в постель, я горько сетовала: почему они не приехали!
Прошло много дней, и я уже была готова отказаться от своей мечты. Я думала, что меня все забыли и я осталась одна на белом свете.
Однажды утром, проснувшись, я увидела, что у меня украли новое платье, которое я купила на собственные деньги. Я села на кровать и залилась горькими слезами. И вдруг, к моему величайшему изумлению, в комнату вошла тетя Сара и сказала, что приехала меня забрать. Она взяла меня за руку, и, не говоря никому ни слова, мы вышли из здания (по всей вероятности, она подкупила кого надо) и сели в грузовик, груженный товарами, которые продавала тетя Сара.
Мы ехали очень долго, путь был нелегкий, и в конце концов мы очутились у нее дома в Самарканде. Я поселилась у нее и прожила там полгода вместе с ее племянницами. В те голодные годы она заботилась о нас и обеспечивала нас всем необходимым.
Помню, когда мы жили у нее дома, она сама там почти не бывала. Иногда даже не ночевала дома. Все это время она зарабатывала нам на жизнь или занималась тайной деятельностью, о которой знали лишь немногие.
Мне до сих пор не совсем понятно, как тете Саре удалось забрать меня из детдома, но всякий раз, когда я об этом думаю, меня охватывает дрожь при мысли, что бы со мной было, если бы я осталась в детдоме и получила точно такое же воспитание, как все нееврейские девушки».
Самоотверженность, не знавшая границ
Это было в годы Второй мировой войны.
Город Самарканд стал центром хасидов Хабада, которые съехались туда со всей России. Он служил им убежищем от фашистских полчищ, захвативших на западе огромные территории.
Самарканд был полон беженцев, и жизнь в нем была очень тяжелой. Трудно было найти приличное жилье, заработок, пропитание. Тысячи беженцев ночевали на улицах, не имея крыши над головой, страдая от голода и лишений. Голод, антисанитария и теснота способствовали распространению заразных болезней, которые очень быстро приняли масштабы эпидемии, безжалостно косившей ряды ослабленных и голодных беженцев.
Особенно страдали евреи, бежавшие из захваченной фашистами Польши. Кладбища Самарканда, Ташкента и других городов переполнены могилами этих евреев. В Ташкенте даже пришлось открыть новое кладбище, чтобы всех похоронить.
В эти тяжелые годы НКВД дал евреям передышку от бесконечных репрессий и арестов. Благодаря этому соблюдать заповеди Торы стало проще. Евреи стали создавать новые учебные заведения. Первым делом был открыт хедер для маленьких детей, а затем и ешива. Еврейские дети вновь изучали Талмуд и учение хасидизма, уроки им давали лучшие раввины и педагоги.
Муме Сора нашла широкое поле деятельности по воспитанию молодого поколения в духе Торы и хасидизма, несмотря на нечеловеческие условия жизни. Она взвалила на себя ответственность за содержание ешивы и ее многочисленных учеников, собирала средства, обеспечивала бесперебойную работу ешивы, заботилась о питании учащихся — каждая из этих задач была практически невыполнима.
Рассказывает р. Яаков‑Ноах Лишнер из Иерусалима:
«Когда в Самарканде открылась ешива, в ней начали учиться десятки молодых людей из среды беженцев. Я тоже учился в этой ешиве, а ночевал в доме Сары вместе с ее племянником Лейбом Раскиным и другими учениками. Это были голодные годы, и нехватка продуктов питания давала о себе знать. Но все эти трудности не останавливали тетю Сару, она продолжала заботиться о нас — беженцах, учениках ешивы “Томхей тмимим”. Ей всегда удавалось достать для нас хоть немного продуктов, чтобы мы могли спокойно учить Тору, не думая о том, что так тревожило всех беженцев: где достать хлеба?
Ее дом был постоянно открыт для нас, учеников ешивы, и мы всегда могли прийти к ней, когда хотели согреть душу на хасидском фарбренгене, хотя это и было небезопасно.
Муме Сора заботилась о нас, как мать заботится о детях, и именно такой мы все запомнили ее».
В то время денежные суммы, идущие на содержание ешивы, нужно было перевозить из одного города в другой. Власти жестоко карали за махинации с деньгами на черном рынке: если человек попадался на этом, его ждал расстрел. Невзирая на смертельный риск, муме Сора самоотверженно перевозила из города в город деньги, необходимые для ешивы, и даже отказывалась получать за это вознаграждение.
Попытка бегства из «долины плача»
В июле 1945 года между советским правительством и Временным правительством Польши был подписан договор об обмене населением: граждане довоенной Польши, оказавшиеся на территории СССР, получили возможность вернуться на родину. Каждый человек, имевший справку о том, что он родился в Польше, мог получить польское гражданство. Граждане Польши могли взять с собой супругов и прочих родных, имеющих советское гражданство.
«Великодушие» Сталина объяснялось тем, что в годы войны десятки тысяч поляков умерли на территории СССР от голода и болезней. Сталин не хотел, чтобы правительство Польши узнало о горькой участи, постигшей их, и предпочел вместо этого отправить в Польшу советских граждан, связавших себя семейными узами с поляками.
В сложившейся ситуации люди, имеющие советское гражданство, получили шанс уехать в Польшу. Этого можно было добиться тремя путями: связать себя истинными семейными узами с гражданином Польши, заключить фиктивный брак или приобрести удостоверение личности польского гражданина, погибшего в годы войны.
Достать такое удостоверение было очень сложно — на этом пути человека подстерегали многочисленные опасности. Что будет, если власти обнаружат, что мнимый «уроженец Польши» не знает ни слова по‑польски? Кроме того, в воздухе постоянно реяла угроза арестов вездесущими агентами НКВД.
Хасиды Хабада оказались перед решающим выбором: с одной стороны, у них появилась возможность уехать из России и тем самым спастись и спасти своих детей от ассимиляции — это был первый и, возможно, последний шанс оказаться по ту сторону «железного занавеса»; с другой стороны, это было очень опасно: над теми, кто пытался бежать из СССР, нависала серьезная угроза.
Было неимоверно трудно принять решение, в том числе и потому, что не было никакой возможности посоветоваться с Ребе — он находился в США, и любой контакт с ним советские власти расценивали как шпионаж и предательство.
О тех, кто все‑таки решился бежать из Советского Союза, ходили самые противоречивые слухи. Эти слухи вызывали брожение в среде хасидов Хабада, и сразу после Песаха 1946 года было решено устроить экстренное заседание глав хабадской общины в Самарканде, чтобы обсудить создавшееся положение. Мнения участников заседания разделились, и в конце концов было решено, что хасиды должны остаться в СССР как из‑за опасностей, грозивших тем, кто предпримет попытку бегства, так и для того, чтобы сохранить в России еврейскую жизнь.
Поэтому большинство хасидов остались на насиженных местах, питая иллюзорную надежду, что репрессии, прекратившиеся в годы войны, не возобновятся и после нее.
Однако эти иллюзии очень скоро рассеялись как дым, и хасиды почувствовали, что на них вот‑вот обрушатся жестокие репрессии, как до войны. И тогда многие из них стали предпринимать отчаянные попытки уехать из СССР с помощью польских удостоверений личности. Однако в то время эта и без того сложная задача стала еще сложнее и опаснее. Запись на эшелоны, отправлявшиеся в Польшу, закончилась за несколько месяцев до этого, достать визы было практически невозможно, да и сама поездка была связана с большим риском.
И вот хасиды узнали, что из Львова (Лемберга) еще можно уехать в Польшу благодаря главе местной еврейской общины, который имел тесные связи с НКВД и с польским представительством, расположенным в городе.
Львов находился тогда на самой советско‑польской границе. Раньше он принадлежал Польше, но когда в начале войны Гитлер и Сталин подписали пакт о ненападении, город перешел к СССР. Во Львове жили в основном украинцы, но было и немало поляков.
Летом 1946 года хасиды стали стекаться во Львов. Среди них была и мама Сара со своими близкими. Некоторые хасиды были зажиточными, но большинство бедствовали, не имея денег даже на дорогу. Последним раздавали из общинной кассы средства, которые жертвовали состоятельные хасиды.
Находиться во Львове было небезопасно. Необычная одежда и внешний вид хасидов тут же привлекли пристальное внимание агентов МГБ. Поэтому хасиды, особенно те, кто носил бороду, старались как можно меньше выходить на улицу. Угроза ареста постоянно витала над ними, и потому хасиды не получали прописку, как того требовал советский закон, и не устраивались на работу.
Но разрешение на выезд за границу было невероятно трудно достать даже безбородым. Для этого нужно было иметь тайные контакты с людьми, торговавшими поддельными документами. На это были способны лишь немногие.
Для того чтобы найти решение всех сложных проблем, с которыми столкнулись хасиды Хабада, стремившиеся бежать из советской «долины плача», осенью 1946 года был создан особый подпольный комитет, который называли просто «комитет». Он просуществовал чуть более полугода, но за это непродолжительное время успел спасти сотни хасидских семей.
Основными функциями комитета были:
— предоставление мест ночлега сотням хасидов, съехавшихся во Львов из разных городов Советского Союза;
— предоставление денежной помощи неимущим хасидским семьям;
— установка очередности выезда из СССР. В этом члены комитета руководствовались соображением, что молодым людям помощь нужна прежде всего;
— поиски средств на свою деятельность;
— и главная функция: предоставление хасидам польских документов. Когда такие документы находились, их нужно было заверить официально в советских инстанциях, чтобы их обладатели могли сесть в ближайший эшелон и благополучно пересечь границу. Для этого было необходимо наладить связи с представителями властей с помощью особых посредников.
Комитет возглавляли известные хасиды: рав Йона Каган, да отомстит Всевышний за его кровь; рав Хаим Дубравский, рав Шмарьяу Сасонкин, рав Мендл Футерфас, память их да будет благословенна; Сара Каценеленбоген, да отомстит Всевышний за ее кровь; рав Лейб Моцкин, память его да будет благословенна.
Первая группа хасидов, осмелившихся нелегально выехать из Советского Союза, насчитывала тридцать девять человек. Они пересекли границу в эшелоне, который выехал в Польшу после праздника Рош а‑Шана 1946 года. Все прошло благополучно, без особых происшествий, и комитет получил «зеленый свет» для своей дальнейшей деятельности. Члены комитета также посоветовались с Ребе и получили от него согласие и благословение на продолжение своей работы.
Воодушевившись первой удачей и благословением Ребе, комитет взялся за работу с удвоенной силой, и благодаря ему всё новые и новые семьи хасидов Хабада пересекали на эшелонах советско‑польскую границу.
Зимой 1947 года территорию Советского Союза покинули еще четыре группы хасидов. Первая группа пустилась в путь 9 кислева, вторая — 19 кислева, третья — 9 тевета и четвертая, последняя — 24 тевета.
Организация выезда последней группы требовала от членов комитета особого хладнокровия, отваги и находчивости. Они столкнулись с препятствием в виде непрекращающихся доносов, а также постоянных арестов среди хасидов. Эти аресты служили грозным предупреждением, потому что власти начали подозревать о существовании «организованной преступной группировки».
Деятельность муме Соры как одной из глав комитета была направлена в основном на поиски и предоставление беженцам многочисленных фиктивных документов, необходимых для выезда за пределы СССР. Эти документы стоили очень дорого, и комитету были необходимы огромные средства. Нередко источником этих средств были личные сбережения тети Сары.
О величайшем риске, с которым была связана деятельность Сары Каценеленбоген, рассказывает ее сын р. Шимон:
«Я был одним из тех немногих, кто занимался организацией массовых отъездов. Моя функция заключалась в том, что время от времени мама, да покоится она с миром, посылала меня в Самарканд, где жил один член нашей общины, водивший дружбу с главой местного ОВИРа. С его помощью мы оформляли огромное количество документов. Я брал с собой фотокарточки потенциальных отъезжающих, и глава самаркандского ОВИРа оформлял им необходимые документы, которые я отвозил обратно во Львов.
Однажды, после того как один из арестованных рассказал в МГБ о нашей деятельности, во Львов приехали несколько глав советских “органов”, чтобы наблюдать за нами.
В состав последней группы, выехавшей из Львова, входил рав Нотик. Он попросил меня помочь ему отнести на вокзал тяжелые чемоданы. Я проводил его к поезду, помог ему загрузить багаж и вернулся домой. Я и не заметил, что тайные агенты постоянно фотографировали на вокзале меня и других членов комитета.
Когда я шел по улице, ко мне подошел незнакомец, попросил у меня документы и поинтересовался, что я здесь делаю. Я ответил, что приехал во Львов по делам из Самарканда, где имею постоянную работу.
По дороге домой я чувствовал, что они продолжают следить за мной. С тех пор за мной и моими близкими была установлена постоянная слежка. Но тогда мы еще не знали, что за каждым нашим шагом пристально наблюдают. Мы не ощущали невидимого присутствия тайных агентов.
И вдруг однажды ночью вооруженные солдаты ворвались в десятки хасидских домов, арестовали их обитателей и бросили в тюрьму. В ту ночь были арестованы около двадцати человек, в том числе и я».
Отдала свой паспорт и осталась в СССР
Тетя Сара заботилась не только о практических сторонах организации выезда, но и о личных нуждах хасидских семей, лишенных самого необходимого. Нередко глава семьи был арестован, брошен за решетку или отправлен в Сибирь на каторжные работы, а его жена и дети оставались без отца и кормильца. Муме Сора брала на себя заботу о детях арестованных и доставала им фиктивные документы польских граждан или вписывала их в документы фиктивных родителей. Благодаря этому дети могли выехать в эшелонах в Польшу, а оттуда — в другие страны.
О том, как муме Сора искренне заботилась о каждом, кто в этом нуждался, рассказывает Мина Ривкин. Это история ее родного брата и двоюродных братьев, оставшихся сиротами в годы войны. Сара Каценеленбоген лично взяла на себя заботу о них, купила им на свои средства фиктивные документы, стоившие огромных денег. Благодаря этому они смогли выехать из Советского Союза в сопровождении ее сына р. Залмана Каценеленбогена.
* * *
Многим хасидам удалось пересечь границу и оказаться по ту сторону «железного занавеса», но Сара Каценеленбоген, самая дерзкая и бесстрашная из организаторов выезда, — именно она осталась на территории Советского Союза. Почему же она сама не села в последний поезд и не уехала из СССР вместе с другими хасидами?
Ответить на это вопрос нам поможет нижеследующая история, которая ярче всего демонстрирует самоотверженную заботу муме Соры о ближних.
20 ава 5704 (1944) года в ссылке в Алма‑Ате скончался великий раввин и каббалист Леви‑Ицхак Шнеерсон, отец Любавичского Ребе . После его смерти его жена ребецн Хана осталась одна. В тот период с ней не было никого из ее детей. В этот трудный час хасиды, ученики и последователи ее мужа, взяли на себя заботу о ней. Особый бейт дин из трех раввинов, созданный специально для этого, решил, что для ребецн Ханы будет лучше всего как можно скорее покинуть границы СССР.
В качестве первого шага к осуществлению этой программы р. Йосеф Немотин организовал осенью 1945 года переезд ребецн Ханы из Алма‑Аты в Москву. После этого хасиды продолжали работать над организацией ее отъезда за пределы Советского Союза.
Несколько месяцев ребецн Хана тайно жила у одного из своих родственников в Краскове недалеко от Москвы. Ее положение было плачевным. Она находилась там нелегально, и хасиды, которые хотели ей помочь, боялись находиться вблизи женщины, чья фамилия была Шнеерсон. Это была фамилия «врага народа». Каждый день ребецн нужно было переезжать на другую квартиру. Там, где она ночевала вчера, она не могла переночевать и сегодня, а там, где была сегодня, не могла остаться и завтра.
Все это время хасиды Хабада занимались организацией ее выезда за границу. Основные усилия к этому прилагала Сара Каценеленбоген.
Сама она наотрез отказывалась покинуть Советский Союз. Она говорила, что ее миссия заключается прежде всего в том, чтобы позаботиться о других, и только после этого она тоже сможет уехать. Она отдала ребецн Хане паспорт, который держала для себя, чтобы, когда наступит время, она сама смогла спокойно уехать. Но теперь, когда на ее долю выпала великая честь помочь ребецн Хане, она, не раздумывая ни секунды, отдала ей свой собственный паспорт.
Однако ребецн считала, что ей не нужен фиктивный паспорт. Она полагала, что, поскольку у нее есть сын в Америке, он пришлет ей вызов, с которым ей позволят покинуть СССР легально. Но друзьям удалось убедить ее в том, что многие предпринимали подобные попытки, которые, однако, не увенчались успехом, и ребецн поняла, что бегство — это ее единственное спасение. Только тогда она согласилась принять паспорт Сары.
Благодаря этому ребецн Хане удалось присоединиться к другим хасидам, бежавшим из советской «долины плача» с помощью фиктивных документов. Она попала в Германию, а в 1947 году оказалась в Париже, где ее скитаниям пришел конец. Там, через двадцать лет разлуки, ее встретил старший сын — будущий Любавичский Ребе.
А муме Сора осталась в СССР…
* * *
«Железный занавес» вновь опустился. Движение эшелонов на запад прекратилось. Многие хасиды, оставшиеся во Львове, были вынуждены уехать из города и возвратиться на прежние места.
В это же время начались массовые аресты. Агенты МГБ арестовали двух раввинов, возглавлявших комитет: р. Йону Кагана и р. Мендла Футерфаса. Их место заняли Сара Каценеленбоген и еще один хасид.
Деятельность комитета во Львове продолжалась до конца лета 1947 года. За это время членам комитета удалось помочь многим беженцам и арестованным, оставшимся в городе. В 1947 году власти окончательно пресекли все связи с заграницей, в результате чего были перекрыты пути, по которым из других стран поступали денежные средства для хабадской общины Львова.
Лишь немногие хасиды остались в городе — одни получили прописку и начали работать, другие позднее перебрались в Черновцы. Вместе с ними уехала и муме Сора.
Арест
Активная деятельность Сары Каценеленбоген не укрылась от глаз тайных агентов МГБ. После того как сотням семей удалось покинуть советскую «долину плача», МГБ объявил ее в розыск. Ее снимок был разослан в отделения милиции по всей стране.
О розыске Сары мы узнаем из свидетельства, которое дает р. Бен‑Цион Хейн‑Шай:
«Как и множество других хасидов, был арестован мой отец р. Авраам‑Аарон Хейн. Приближался Песах, и отец забеспокоился. До тех пор он самоотверженно соблюдал в тюрьме кашрут и почти ничего не ел, но теперь, в канун Песаха, ему была необходима маца. Мама не смыкала глаз от тревоги. Она поехала в Ленинград, чтобы попытаться передать ему мацу. Моего младшего брата, которому тогда было четыре года, отправила в одну из хасидских семей, а я остался дома один.
Оказавшись в Ленинграде, в управлении МГБ, мама пыталась разузнать, куда отправили отца, но ее тоже арестовали. Сначала она думала, что ее арестовали потому, что она была женой хасида, но позднее выяснилось, что причина ареста другая. Следователи ее безжалостно пытали. Они требовали, чтобы она рассказала им, где скрывается ее тетя Сара Каценеленбоген. Мама, зная, где скрывается тетя Сара, не выдала ее следователям. Те сказали ей: “Как правило, мы не арестовываем сразу обоих родителей, так как не хотим, чтобы дети оставались одни. Но в данном случае мы сделаем все возможное, чтобы найти эту женщину”.
Они рассказали маме, что сотни агентов МГБ разыскивают тетю Сару по всей стране, заглядывая всюду, куда только можно. “Если вы поможете нам ее найти, вы очень скоро возвратитесь домой, к детям”, — пообещали они. При мысли о детях, которые остались одни, без отца и матери, она горько разрыдалась, но все равно не выдала тетю Сару.
Позднее, когда мама рассказывала нам, что произошло с ней после ареста, она сказала: “Как я могла выдать ее ради своей собственной свободы?!”»
* * *
Злодеи не прекращали розыски, и в конце концов их попытки увенчались успехом.
Это было вскоре после ареста в феврале 1947 года ее сына р. Шимона, которого задержали вместе с еще двадцатью хасидами, когда они пытались нелегально пересечь границу Советского Союза, имея при себе фиктивные документы. В то время Сара и ее сыновья Шимон и Моше жили во Львове, троих детей — сыновей Йеошуа и Залмана и дочь Цивью — она сумела переправить в Польшу. После ареста Шимона муме Сора была вынуждена уйти в подполье.
В 1950 году Сара вместе со своим сыном Моше бежала в Кутаиси, где прятались от властей и другие хасиды Хабада . В результате доноса агенты МГБ приехали в Грузию и арестовали нескольких хасидов. Видя, что кольцо вокруг них смыкается, Сара и Моше продолжали скитания. Они скрывались, пока им не показалось, что опасность, подстерегавшая их в Кутаиси, миновала. Только тогда они решились вернуться в город.
Но очень скоро поняли, что совершили трагическую ошибку. Агенты МГБ не только не перестали их преследовать, но и усилили розыски. Им помогал доносчик, который был хорошо знаком с жизнью хабадской общины. Он сообщил им, где скрывается муме Сора.
В вечер Лаг ба‑омера 1951 года, когда Сара находилась по делам в Москве, ее сын Моше отправился на хасидский фарбренген и угодил прямо в руки агентов МГБ, которые его тут же арестовали.
О том, что тогда произошло, рассказывает сам р. Моше :
«Когда агенты МГБ привели меня в отделение милиции и увидели, что у меня на голове кепка, а под ней — ермолка, когда они заметили мой шерстяной талит катан, они сразу поняли, что я принадлежу к хасидской общине, и им не потребовалось новых доказательств. После моего ареста они стали следить за почтой, приходящей ко мне домой, в надежде выйти таким образом и на других хасидов.
Однажды мама прислала мне из Москвы телеграмму, в которой писала, что такого‑то числа прибывает в Кутаиси, и просила меня встретить ее на вокзале. Поскольку вся моя почта попадала к агентам МГБ, им тут же стало известно содержание телеграммы, тогда как мама и не подозревала о том, что меня арестовали, и не соблюдала должную осторожность. Правда, в целях конспирации она подписала телеграмму чужим именем, но они догадались, кто настоящий автор телеграммы.
Телеграмма упала к ним в руки, как спелый плод; кольцо вокруг мамы смыкалось все теснее.
Они направили на мой адрес стандартное извещение, в котором говорилось, что на мое имя получена телеграмма и мне следует забрать ее в ближайшем почтовом отделении. Как я уже говорил, они хотели заманить в свои сети как можно больше людей, а потому хотели узнать, кто придет за телеграммой.
Среди хасидов в Кутаиси жил р. Йосеф Гринберг, который и пошел на почту за телеграммой. Разумеется, он даже не подозревал, что за ним следят тайные агенты.
Р. Йосеф передал телеграмму одному из хасидов, чтобы тот пошел на вокзал встретить маму и сказал ей, что она не должна возвращаться домой, поскольку ее сын уже арестован и ей тоже грозит опасность.
В конце концов на вокзал отправилась пожилая пара — р. Алтер и Рахель Наймарк. Они должны были встретить маму и рассказать ей о моем аресте. Хасиды предполагали, что они, будучи людьми очень пожилыми, рискуют меньше других.
Когда поезд подъезжал к перрону, р. Алтер и Рахель подошли поближе и стали ждать маму, которая должна была сойти с поезда. Недалеко уже притаились “ангелы смерти”, рядом с ними стоял наготове автомобиль, а в руках они держали мамину фотокарточку. Они пристально следили за пожилой парой, встречавшей маму. Когда мама сошла с поезда, старики заметили рядом с ней человека, державшего в руке чемодан. Они не разобрались, кто он такой, и подумали, что это носильщик, помогающий маме нести багаж. Супруги Наймарк подошли к маме, рассказали ей, что ее сын Моше арестован, и предупредили, что ей нельзя возвращаться домой из‑за угрозы, нависшей над ней.
“Носильщик” с чемоданом провел уважаемую гостью прямо к автомобилю МГБ, а услышав, о чем говорили с ней старики, учтиво пригласил и их сесть в автомобиль. Супруги Наймарк, ничего не знавшие о том, что маму уже давно разыскивают по всей стране, подумали по наивности, что это просто хороший человек, который хочет отвезти домой пожилую пару. Они очень обрадовались и охотно сели в машину.
Доехав до центра города, шофер миновал улицу, на которой жили р. Алтер и Рахель. Супруги попросили его остановить машину вот здесь, возле их дома. Здесь они живут.
“Да‑да, разумеется, — глумливо ответил шофер. — Мы скоро остановимся. Минуточку терпения”.
Через несколько минут машина остановилась около наводящего ужас здания МГБ. Агенты пригласили уважаемых гостей последовать за ними…
Суд
На скамье подсудимых сидели пятеро: мама, р. Алтер Наймарк и его жена Рахель, р. Йосеф Гринберг и я.
Против каждого из нас выдвигали разные обвинения. Главной обвиняемой была мама, да покоится она с миром. Ее обвинили в длинной череде преступлений против советского государства, одно страшнее другого. Зачитывая приговор, судья перечислил длинный список судебных постановлений: за такое‑то преступление — десять лет тюрьмы, за такое‑то — пять лет, за такое‑то — три года. Он продолжал читать список, пока не дошел до страшного заключения: за желание покинуть СССР и эмигрировать в Израиль и деятельность, направленную на достижение этой цели, маму приговаривают к расстрелу!
Следует отметить, что ближе к концу суда, перед тем как эти “борцы за справедливость” зачитали приговор, в зал привели врача. Увидев его, мы сразу поняли, что положение очень серьезное. Оказалось, что его пригласили специально для того, чтобы он присутствовал при чтении приговора. Они прекрасно знали, как может отреагировать несчастный осужденный на страшную весть, что его приговорили к расстрелу.
И действительно, как только приговор был зачитан, врач предложил маме лекарства, которые помогут ей оправиться от потрясения. Но эта великая, полная самоотверженности женщина не нуждалась в лекарствах. Выслушав приговор, она подошла ко мне и стала меня утешать. Она говорила, что я не должен за нее беспокоиться, что мне нужно любой ценой преодолеть горе, прийти в себя после ее смерти…
Супругов Наймарк обвинили в том, что они, зная, что их дочь нелегально пересекла границу, не сообщили об этом в соответствующие органы. Заодно их осудили и за другие грехи: за то, что у них дома собирался миньян для молитвы, и за связи с главной обвиняемой — Сарой Каценеленбоген. Их невозможно было обвинить в том, что они встретили маму на вокзале, так как этим они не нарушили закон, поэтому официально им приписали другие преступления.
“Алтер Наймарк приговаривается к двадцати пяти годам тюремного заключения, Рахель Наймарк — к десяти годам!”
Р. Йосефа Гринберга обвинили в намерении уехать в Израиль и в том, что он противозаконно учил детей Торе. За это его приговорили к двадцати пяти годам тюремного заключения.
Моя вина была в том, что я не донес властям о деятельности моей матери, хотя мне все было известно. Заодно меня хотели осудить и за то, что я не учился в государственной школе, а изучал Тору в одиночку. Но поскольку тогда мне еще не исполнилось четырнадцати лет, меня было невозможно за это осудить.
Как я уже сказал, маму приговорили к расстрелу.
Следует заметить, что даже в те времена женщин приговаривали к расстрелу крайне редко, и столь жестокий приговор оставил у всех ощущение ужаса.
Смертный приговор приводили в исполнение не сразу. Осужденному давали возможность подать апелляцию. Быть может, когда его дело будет пересмотрено, найдется какое‑либо оправдание, благодаря которому смертный приговор можно будет отменить. Мама тоже подала апелляцию, и ее дело было передано на рассмотрение в Москву, в высшие инстанции.
Когда суд закончился, маме, прежде чем отвести ее в камеру смертников, разрешили провести несколько часов с другой осужденной— Рахель Наймарк. У них завязалась глубокая душевная беседа, и Рахель сказала маме:
“Говорят наши мудрецы, благословенна их память: бедный все равно что мертвый. Отдай мне ненадолго все, что у тебя есть, чтобы у тебя совсем ничего не осталось, и тогда ты станешь настоящей нищенкой, словно ты уже умерла. И если в конце концов тебя действительно приговорят к смерти, будет считаться, что ты и так уже умерла, и это смягчит жестокость вынесенного тебе приговора!”
Мама тотчас же последовала совету этой простодушной женщины, полной глубокой искренней веры. Несмотря на потрясение, которое пережили все мы после чтения приговора, она смогла вознестись над суровой действительностью и вспомнить слова наших святых мудрецов!
Мама отдала ей во временное пользование все, что у нее с собой было. Как я уже говорил, это произошло сразу после того, как был зачитан приговор. Женщины беседовали несколько часов, а затем пришли “ангелы смерти” и разлучили их. Маму повели в камеру смертников, а Рахель Наймарк отправили в женскую тюрьму.
Мама просидела в темном подвале около двух месяцев, ожидая окончательного приговора: осудят ее или помилуют? Иными словами, что ее ждет: сиюминутная смерть от пули убийц или медленное умирание в лагере где‑то там, на краю земли?
Два месяца мама ждала рассмотрения апелляции, и вот наконец прибыл долгожданный ответ: смертный приговор заменен двадцатью пятью годами тюремного заключения!
После этого ее перевели из камеры смертников в общую тюрьму, где держали всех нас: мужчин на первом этаже, а женщин — двумя этажами выше.
Арестанты тайно обменивались “почтой”: арестант с верхних этажей писал что‑нибудь на бумажке, привязывал к бумажке нитку и цеплял “балласт” — кусочек хлеба или сахара. Затем он осторожно спускал нитку через окно, стуча в пол своей камеры, чтобы его услышали арестанты из нижней камеры. Так в нижней камере знали, что сейчас кому‑то придет “письмо”. Отвязав бумажку, “адресат” привязывал на нитку ответное “послание”, лежавшее наготове у него в кармане, и арестант с верхнего этажа втягивал нитку через окно.
Вся эта операция занимала не больше минуты: нужно было успеть, пока надзиратель не заглянет в камеру.
Разумеется, я был очень рад, что у меня была возможность переписываться с мамой. Мы могли обсудить с ней все необходимое.
Она спрашивала меня, например, как ей следует поступить во время утренней, послеполуденной и вечерней молитв: она знала наизусть только субботнюю послеполуденную молитву. Она советовалась со мной по поводу законов Песаха или каждодневных законов, которые сама не знала. Конечно же, она справлялась о моем здоровье и спрашивала, как я вижу свою дальнейшую жизнь в тюрьме и в лагерях.
Последняя встреча
Я подал прошение в управление тюрьмы, чтобы мне было позволено встретиться с мамой, прежде чем ее отправят в лагерь. Моя просьба была удовлетворена, и встречу назначили за неделю до начала праздника Песах.
Разумеется, это было уже после того, как ей сменили расстрел на двадцать пять лет тюремного заключения, ведь когда ей грозил расстрел, нечего было и думать о встрече. Осужденного на расстрел держат в камере смертников в особых условиях, при круглосуточной охране. Камера абсолютно пуста, чтобы осужденный не мог покончить с собой. Его прекрасно кормят, чтобы он окреп и пошел на смерть, полный сил.
И вот настал день встречи. Я очень волновался и был охвачен тревогой: кто знает, не будет ли это нашей последней, прощальной встречей.
На встрече и я, и мама были крайне взволнованы. Радость от встречи матери с сыном смешалась с горечью и страхом перед нашей дальнейшей судьбой. Преданная и заботливая мать, она и теперь не пришла на встречу со мной с пустыми руками: она держала два маленьких пакетика с кусочками сахара.
Это было 8 нисана, и она прекрасно знала, что означает Песах в советской тюрьме — недоедание, даже голод. А кто позаботится о ее сыне и даст ему мацу?
Отца у него нет : однажды “ангелы смерти” пришли за ним, и о его дальнейшей судьбе ничего не известно.
Мать сидит за железными решетками и стальными замками, в наводящем ужас здании, обнесенном мощной стеной, бежать из которого еще никому не удавалось.
Брат Шимон сослан куда‑то в холодную Сибирь. Ему самому грозит голод в эти пасхальные дни.
Другой брат, Йеошуа, уже выбрался из “долины плача”, хотя мы считали, что он умер в одном из лагерей. В то время мы потеряли с ним всякую связь.
Мама думала об этом день и ночь. Поэтому неудивительно, что долгие недели и месяцы она собирала кусочки сахара, чтобы перед Песахом передать их младшему сыну.
Нам не дали долго побыть вместе. Встреча закончилась очень скоро. В наших взглядах читалась тревога: увидимся ли мы вновь? Побеседуем ли еще когда‑нибудь друг с другом?
Меньше чем через сутки после этой встречи меня вызвали в кабинет тюремного главврача. У меня было тяжелое предчувствие, но я не знал, зачем меня так срочно вызвали. Лицо главврача было очень серьезным, он пригласил меня сесть и протянул мне сверток.
Взяв в сверток в руки, я понял, что это мамина одежда.
Главврач не оставил мне времени на раздумья. Он сказал, что ночью у мамы случился сердечный приступ, ее отвезли в больницу и сделали все возможное для спасения ее жизни, но врачам не удалось ее спасти, и через несколько часов она умерла. Он объяснил мне, что в тюрьме всеми силами стараются предотвратить смерть арестанта, потому что управление тюрьмы несет за это ответственность.
В те дни я получил письмо по арестантской почте от женщины, маминой сокамерницы. Она писала, что, возвратившись со встречи со мной, мама была очень взволнована. Мама сказала ей, что меня было не узнать: я очень похудел, мое бледное лицо ее потрясло. Целый год голода и страданий, невыносимые условия тюремной жизни, пытки и жестокие побои во время следствия — все это отразилось на мне, и мысли обо мне не выходили у нее из головы.
И вдруг она плохо себя почувствовала, ее отвезли в больницу, и оказалось, что это был тяжелый сердечный приступ.
Я стоял у окна камеры и смотрел на здание больницы. Мне хотелось в последний раз увидеть маму. И действительно, я вдруг увидел, как ее беспорочное тело перевозят в морг, расположенный на первом этаже. Потом ее похоронили на арестантском кладбище.
Это было 9 нисана 5712 (1952) года. Я сделал разрыв на рубашке и сел справлять семидневный траур в камере, хотя у меня не было возможности читать кадиш за упокой ее святой души».
Да отомстит Всевышний за ее кровь.
И да будет благословенна ее память.
* * *
Невозможно охватить в одной главе весь масштаб деятельности и личности этой великой женщины. Это всего лишь попытка набросать ее образ в нескольких штрихах. Несомненно, все нерассказанное еще будет рассказано и все ненаписанное — написано. Здесь мы привели лишь малую толику.
Удивительная история ее жизни вмещает в себя рассказ о том, как она жертвовала собой ради того, чтобы ее дети получили еврейское воспитание; как трудилась не покладая рук на благо евреев; с каким мужеством держалась в тюрьме, где и погибла, не удостоившись даже быть похороненной по еврейскому обряду.
Лишь единицы сделали для своего народа так много, как эта праведная женщина. Она спасла от смерти сотни евреев и помогла им обрести надежное убежище. Она брала на себя заботу о семьях, оставшихся без кормильца, став для них защитой и опорой. Она вызволяла еврейских детей из советских детских домов, где над ними нависала угроза ассимиляции.
Поколения внуков и правнуков этих евреев, спасенных ею от физического и духовного уничтожения, сегодня создают семьи, жизнь которых основана на Торе и заповедях — вечных ценностях еврейского народа.
Пусть эта глава станет монументом памяти этой великой женщине, внесшей огромный вклад в историю самоотверженной борьбы евреев России, на долю которых выпали неимоверные страдания. Многие и многие из них обязаны ей как своей собственной жизнью, так и жизнью своих внуков и правнуков.
Муме Сора удостоилась того, что ее самоотверженность в воспитании детей принесла щедрые плоды. В Израиле и во всем мире ее потомки продолжают идти ее стезей. Они, не жалея сил, распространяют Тору в еврейском народе, беря пример с этой праведной женщины, истинной последовательницы учения хасидизма.
На их плечах: Байле Фридман
На их плечах: Ира Дашевская
