Молиться с Тевье
Материал любезно предоставлен Jewish Review of Books
Как всякий еврейский мужчина, Тевье‑молочник — настоящий Тевье, а не звезда сцены и экрана — обязан молиться три раза в день: утром, днем и вечером. Две последние молитвы, особенно если читать их одному, очень короткие и лаконичные. Тевье знает обе наизусть, потому что еще до того как он стал развозить молочные продукты на телеге, запряженной лошадью, он зарабатывал себе на хлеб, перевозя бревна. Лес стал его вторым домом, и ему комфортно молиться там. Что касается хореографии процесса, то только в три момента богослужения (каждый раз одни и те же) нужно стоять неподвижно, произнося про себя «Восемнадцать благословений», «Шмоне эсре». Для такого еврея, как Тевье, читать эти молитвы так же естественно, как дышать.
Тевье можно назвать Homo davenus, человек молящийся, человек, который любит молиться, и ему для молитвы не нужны миньян или четкое расписание. Его душа всегда полна чувством (я упомянул, что у него семь дочерей на выданье и зуб на богачей, которые снимают все сливки?).
В первом своем монологе Тевье рассказывает, как, возвращаясь однажды вечером домой после тяжелого рабочего дня, он остановился на обочине помолиться минху, охваченный большим чувством. Но только он дошел до «Шмоне эсре», которую прерывать никак нельзя, как его лошаденка понесла, и вместо того чтобы молча стоять на месте, Тевье вынужден был продолжать молитву на бегу! Так оказалось даже проще — он молился вслух, как бы повторяя слова «Шмоне эсре» перед всей общиной и одновременно перефразируя, дополняя, импровизируя, вставляя собственные слова, иногда на грани святотатства:
«Мехалкейл хаим бе‑хесед» — «Питающий все живущее от щедрот своих!» То есть кормящий всякое свое творение… [Тевье дословно переводит слова, затверженные еще в детстве], «У‑мекаем эмунасой лишеней офор» — «Выполняющий обет свой перед покоящимися во прахе…» То есть даже перед теми, кому и жизнь — сырая могила…
Эх, думаю, жизнь наша — могила глубокая! Ну и маемся же мы на свете! Не то что егупецкие [киевские] богачи, которые целое лето на дачах в Бойберике проводят, пьют, едят, как сыр в масле катаются! Эх, Г‑споди, владыко небесный! И за какие грехи мне все это? Не такой я, что ли, еврей как все другие евреи? «Реейно веоньену» — «Воззри на нашу бедность!» Посмотри, мол, на наши муки, погляди, как мы трудимся, и заступись за нас, бедняков, потому что больше за нас заступиться некому! «Рефоейну венейрофей» — «Исцели нас, да будем исцелены». Пошли нам исцеление, а болячек нам не занимать стать .
Я впервые прочитал этот фрагмент в возрасте 15 лет. Передо мной лежали школьное издание идишского оригинала и молитвенник «Шило», и я пытался разобраться в молитвах Тевье. В монреальской Еврейской народной школе ближе всего к религиозной жизни местечка мы подходили, читая неохасидские рассказы И.‑Л. Переца и грустные рассказы Шолом‑Алейхема, действие которых разворачивается в дни еврейских праздников. Хотя мальчик Мотл и был сыном кантора Пейси, никаких молитв, кроме кадиша, он наизусть не знал. Мотл, кстати сказать, был нашим однозначным фаворитом — дитя природы, которое считает свободу своим естественным правом. А тут мы с Тевье‑молочником (и, кстати, с Шолом‑Алейхемом) совершали качественный скачок, потому что разъезды Тевье оставляли ему возможность интерпретировать молитвы, так чтобы они соответствовали его собственной жизни. Более того, Тевье был ходячей энциклопедией еврейской народной речи. Например, предполагалось, будто нам известно, что использованный в идишском оригинале оборот «лежат в земле и пекут бублики» означал «мертвее мертвого».
Чтобы разобраться с тем, как Тевье обращался к Б‑гу, спорил с Б‑гом, перечил Б‑гу, мне нужно было разобраться, где именно он пересекал невидимую черту. Очевидно, он понимал значение ивритского литургического текста куда лучше меня. Каждая глосса, каждый парафраз, каждый личный комментарий были на своем месте, пусть даже реакция оказывалась идиосинкразической.
И все же мне было интересно, как Шолом‑Алейхем ожидал, что читатели уследят за ходом мысли его героя, если они уже перестали молиться каждое утро — если они, подобно мне, живут в секулярном мире. Как понять, что происходит, если у них в руках нет сидура «Шило»?
Постоянные переходы Тевье от литургического иврита к идишскому просторечию смешили. Синкопированный ритм его монолога увлекал. Я даже понял, что с богословской точки зрения это был несколько облегченный иудаизм, поскольку Тевье пропускал все упоминания о воскресении, покаянии и прощении, о восстановлении Иерусалима или грядущем царстве Мессии. Вместо этого он заострял внимание на словах и формулах, которые можно было связать с насущными проблемами сегодняшнего дня:
«Ов о‑рахамон» — «Отец всемилостивый!» «Шма колейну» — «Внемли гласу нашему!» — услышь наши вопли! «Хус верохем алейну» — «Обрати милосердие Твое к нам!» — пожалей жену мою и деток — они, бедные, голодны. «Реце» — «Почти за благо» — смилостивься над возлюбленным народом твоим, как некогда в священном Храме, когда первосвященник и левиты…
Тевье без малейшей запинки переходил от «нас» ко «мне» и от заботы о близких к славе мифического прошлого. Этот персонаж Шолом‑Алейхема был настоящим бааль тфила, мастером молитвы, хотя читатели никогда не видели, как он стоит перед миньяном.
Тевье регулярно цитирует древние источники, хотя он вовсе не ученый, и он неисправимый оптимист, хотя на него все время сыплются несчастья. Постоянное повторение позволило Тевье, даже заставило его общаться с Б‑гом свободнее, настаивать на своем праве включиться в диалог. И неважно, что иногда он переступал границы, ведь Б‑г, подобно господину Шолом‑Алейхему, самому важному из клиентов Тевье, умел слушать внимательно и с сочувствием и никогда не отвечал.
Оригинальная публикация: Davening with Tevye
Шутки судьбы «Кровавой шутки»
Тевье против Тевье
