В Московском музее современного искусства, в рамках программы «Недели памяти жертв Холокоста», до 10 мая проходит выставка «Дмитрий Лион. Идущие», приуроченная к 100‑летию со дня рождения художника и подготовленная совместно с Российским еврейским конгрессом.
Число 6.351.000
Зритель, пришедший на выставку, первым делом оказывается перед «Окончательным решением еврейского вопроса»: леденящим душу списком дат и фактов на три стены, начинающимся 30 января 1933 года, когда Адольф Гитлер стал канцлером Германии, и оканчивающимся 27 января 1945 года входом Красной Армии в лагерь смерти Аушвиц и освобождением его узников.
Опрокинувшее сознание Дмитрия Лиона число 6.351.000 — количество евреев, истребленных нацистами — он, воевавший, даже представить себе не мог, но узнал о нем в первые послевоенные годы. Это стало его самой тяжелой травмой, определившей весь дальнейший изобразительный язык художника, что символически рифмуется с мыслью Теодора Адорно о невозможности писать стихи после Холокоста.
Лион взял на себя трудную миссию — визуально отразить катастрофу Холокоста.
Он родился в Калуге в 1925 году. Дедом будущего художника был адвокат и публицист Соломон Ефремович Лион. Родителями — адвокат Борис Соломонович Лион и выпускница Ленинградского финансово‑экономического института Рахиль Абрамовна Липец, происходившая из большой ортодоксальной семьи провизора.
В 1935 году жизнь отца семейства оборвала трагическая случайность, его сбил поезд.
В 1943 году Дмитрий Лион ушел на фронт, будучи призван в армию. Прошел всю страну сначала на запад, потом на Дальний Восток, где служил в войсках противовоздушной обороны. Демобилизовался по инвалидности лишь в 1952 году. Был награжден орденом Отечественной войны II степени, медалями «За победу над Японией», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».
Именно там, в военном городке на Дальнем Востоке, сержант Лион мог слушать нелегальное радио, «принимавшее» Америку. И ту цифру могло принести радио.
Демобилизовавшись, Дмитрий Лион обосновался в Москве. Написав число 6.351.000 на большом листе бумаги, он повесил его над кроватью.
А окружавшая его реальность была такова, что как раз грянуло «дело врачей», сопровождавшееся яростной вспышкой антисемитизма.
В 1953 году Лион поступил в Московский полиграфический институт, где его учителями стали Иван Чекмазов, ученик В. Кандинского, и Павел Захаров, ученик П. Митурича и В. Фаворского.
Лион при этом говорил: «Я учился у всего искусства».
Художник‑философ и новатор, не примкнувший ни к одному из известных официальных и неофициальных течений, Дмитрий Борисович Лион принадлежал поколению, искавшему пути самовыражения вне фигуративности. Возможно это было только вне официального поля. Нередко Лиону приходилось работать «в стол», существовать частными уроками, преподаванием рисунка.
В свет вышли считанные оформленные Лионом издания: «Тайпи» Г. Мелвилла (издательство «Мысль», 1967), «Лирика» Катулла (издательство «Книга», 1989), детский учебник шахмат и «Веселая арифметика» на немецком. То есть как книжный иллюстратор он практически не состоялся.
Идею свободного иллюстрирования, единства письма и рисунка не строго по тексту, но по ассоциации, Дмитрий Лион выразил нехитрой мыслью: «Художник не обязан идти за автором, он обязан не идти за автором».
Мастер сухой иглы и тростниковой палочки просто перешел к сочинению собственных «текстов» — графическим сериям, отдельным листам, включающим и слово, и зрительный образ.
«Идущие в печь»
Куратор проекта, Елена Каменская, собрала корпус из пятидесяти работ, хранящихся в коллекциях семьи художника, ГМИИ им А.С. Пушкина, Музея AZ, Музея современного искусства ART4.
Почти все произведения Дмитрия Лиона прямо или косвенно связаны с темой судьбы еврейского народа. По словам искусствоведа Лели Кантор‑Казовской, это выражалось двумя пересекающимися мифологемами — «образом жизни в скитании» и «образом жертвоприношения».
В зале Образовательного центра Московского музея современного искусства в Ермолаевском переулке архитектор Дмитрий Барьюдин (АХХА «Послезавтра») выстроил для зрителя, созерцающего графику Лиона, маршрут наподобие лабиринта, ограниченный мрачными стенами.
Путь начинается с «Мужского портрета» тушью с точной датой: 4.VII.1962. Очень может быть, что это автопортрет.
Лион был человеком атлетического сложения, с красивой гривой волос. Любил носить береты, подражая Рембрандту.
Наследие художника многообразно и довольно четко делится на циклы. Однако процесс систематизации работ происходил, вероятно, к выставкам. Это же касается и названий графических листов, весьма приблизительных.
Лёля Кантор‑Казовская вспоминала в свое время анекдотическую историю. К экспозиции в Центре еврейского искусства в Иерусалиме ее попросили описать работы Лиона: «Знаменитый лист под названием «Падение Вельзевула», который хранится в Пушкинском музее, я стала рассматривать внимательно, кто упал, куда упал, где там Вельзевул, — и ничего этого не нашла. А нашла совсем другое. Тогда я пришла к Лиону: «Дмитрий Борисович, почему так? У меня странное ощущение, как будто на этом рисунке изображено, ну, пусть в фантастическом каком‑то антураже, еврейское обрезание». А он отвечает: «Совершенно точно». «А почему же тут написано „Падение Вельзевула“?!» Он ответил: «Ну, те, кто составлял каталог, дали такое название — какая мне разница?»
Работа, о которой идет речь, демонстрируется и на нынешней выставке.
Через все творчество Лиона проходят серии «Судьбы русских поэтов», «Три жизни Рембрандта», «Зримое в незримом», «Холокост», «Библейский цикл».
Важнейшая серия для художника имела название «Благословите идущих». Первые работы, к ней относящиеся, появляются в конце 1950‑х годов, а заканчивается серия лишь в конце 1980‑х.
В 1963 году художник создает монументальное панно «Идущие в печь», изображающее процессию еврейских старцев на пути в газовую камеру.
Повторяющийся мотив шествия, шагов к смерти, движения едва намеченных фигур ведет через свет и тьму.
В графике Лиона как будто бы стирается грань между писцом и рисовальщиком. Виртуозность здесь во всем — в следе карандаша, пера, кисти, нажиме и плотности штриха, линии, точки, росчерка, даже в присутствии и отсутствии цвета.
Мысль насыщена, несмотря на предельный лаконизм выражения, простой диалог черного и белого.
К концепции светоносного листа и рисунка, где главным средством выражения становится касание, словно растворяющееся и снова проступающее на белом и балансирующее между фигуративным и абстрактным, художник приблизился в 1960‑е годы.
«Криптограммы» Лиона, его графические притчи заставляют работать воображение.
Лист «Холокост» (1956), рисунок тушью в довольно экспрессивной манере, относящийся еще к институтскому времени, изображает гору тел в лагерной печи и, несомненно, служит плодом терзающих художника кошмаров. Линии сплетены в узлы и сгустки, черты лиц едва уловимы.
Работа примерно того же периода из «Библейского цикла» уподоблена фрагменту древней фрески, где смыслы и образы из прошлого абсолютно рифмуются с трагедией, произошедшей века спустя. Лион любил повторять: «Лист — мироздание. В этом мироздании, как и в мире нашем, все соединено». Он продемонстрировал, что мир Библии хорошо переводится на современный графический язык.
Известно, что сосредоточившегося на станковой графике художника весьма волновала и монументальная живопись. Однажды стены собственного жилища он расписал фресками о Варшавском гетто, о Моисее.
В семье сохранилась венчающая экспозицию большая графическая работа на бумаге, в размер фрески, начала 1960‑х годов, под названием «Идущие в печь». Она посвящена Янушу Корчаку.
Монотонное повторение изгибов спин, абрисы раздувшихся чрев, движущихся в бесконечной процессии, скорбном вибрирующем ритме, передает и рисунок «Холокост» 1960‑х годов из собрания семьи художника.
На пороге смерти жмутся друг к другу уже объятые тьмой обнаженные беременные мадонны: «Три фигуры» (конец 1950‑х).
Художественный критик Юрий Герчук заметил о Лионе: «Борьба с натурой — за проникновение в ее скрытую суть, с материалом — за превращение мертвой материи в живое воплощение жизни становится <…> источником нового, не знакомого классическому искусству драматизма» .
Помимо изображения, Дмитрий Лион густо исписывал рисунки мелкой каллиграфической скорописью, часто не читаемой. Хотя, если вглядеться, среди хаотичных букв можно различить мольбы: «Не погуби», «Избавь!», отрывки псалмов («Библейский цикл», конец 1950‑х — начало 1960‑х).
Напротив, очень четко и ясно просматривается татуировка на груди героя, изображенного на работе под названием «Картина жыды»: «Не забуду мать родную» (1959–1960). У другого на груди — усач с трубкой.
Кто они, эти взлохмаченные бродяги с грустными улыбками и шапочками‑корабликами? Библейские преступники или узники лагерей, возвращающиеся домой?
Столь же загадочны персонажи в работе из цикла «Судьбы русских поэтов» (1960‑е), где неуловимо присутствует сходство с Пушкиным и Гоголем.
А вышедшего из лабиринта зрителя ожидает еще одно шествие: анимация видеохудожников Дарьи Штырковой и Андрея Ольшанского, ожививших «Идущих» Дмитрия Лиона. Скорбному пути чуть прихрамывающих людей, похожих на свечи или ветви деревьев, аккомпанируют звуки траурной мелодии композитора Евы Ричер.
От ожога к ожогу
«…Мать мою звали по имени — Хана»
