И слышит шепот гордый
Вода и под и над:
«Через четыре года
Здесь будет город‑сад!»

В. Маяковский. Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка (1929)

В те далекие времена, когда гранты изобиловали, а участие в конференциях поощрялось начальством, двое коллег пригласили меня на ланч. Это были высокие, красивые люди, какими бывают ирландцы, родившиеся в Америке. Не помню, по какому поводу, но что‑то заставило их признаться: «Мы на стороне палестинцев, поскольку они народ земли».

С тех пор случилось многое: война в Газе, «всемирный джихад», волнения в кампусах американских и европейских университетов. Ирландия решительно встала на сторону палестинцев, и отношения ее с Израилем подошли к разрыву. Самое время перечитать пьесу Бернарда Шоу «Другой остров Джона Булля» Цитаты из пьесы Б. Шоу «Другой остров Джона Булля» в переводе О. Холмской. . Пьеса была написана в 1904 году, когда в Европе царил мир, а в Южной Африке англичане уже победили буров.

«Другой остров» — это Ирландия, куда направляются гражданские инженеры Ларри Дойл и Том Бродбент. Пункт их назначения — городок Роскулен. Там они собираются наладить эксплуатацию поместья, приобретенного за долги. Бродбент видит в этом некую миссию. «Вы слышали о городах‑садах?» — спрашивает он Хаффигана, опереточного ирландца, которого собирается взять с собой для налаживания контактов с местным населением. «Это в раю, что ли?» — недоумевает тот. «Нет, это возле Хитина», отвечает Бродбент и вручает собеседнику книгу Эбенизера Говарда, где подробно изложен план «города‑сада»: дома, утопающие в зелени, клубы и детские садики для рабочих, завод и железнодорожная станция за чертой города. Эта утопия согласуется с убеждениями Бродбента:

Я поклонник свободы <…> как всякий истинный англичанин. Меня зовут Бродбент. Если бы меня звали Брейтстайн и у меня был нос крючком и особняк на Парк‑Лейн, я бы носил платок национальных цветов, дул в грошовую оловянную трубу и облагал налогом хлеб и мясо, которыми питается английский народ, в пользу Лиги флота, и призывал бы к уничтожению последних остатков национальной свободы, и <…> Я англичанин и либерал; и теперь, когда Южная Африка порабощена и повержена в прах, какой стране мне подарить свое сочувствие, если не Ирландии?

Иначе говоря, Бродбент — защитник «народов земли», в том числе англичан, порабощенных крючконосыми евреями‑космополитами. Эти негодяи приобрели особняки в престижных районах Лондона и вкупе с другими иностранцами строят «проклятую новую империю», от которой природным англичанам нет никакого проку, но один только вред.

Лицемеры, очковтиратели, немцы, евреи, янки, иностранцы, хозяева особняков на Парк‑Лейн, космополитическая накипь. Не зовите их англичанами. Их породил не наш добрый старый остров, а эта проклятая новая империя, и — честное слово! — они ее достойны; пусть в ней и живут. На здоровье!

Напротив, компаньон Бродбента, Ларри Дойл, относится к евреям и их образу жизни положительно: «Да и вообще мы, ирландцы, не созданы возделывать землю и никогда не умели толком это делать. В этом мы сходны с евреями: всевышний дал нам мозги и повелел возделывать их, а глину и червей оставить в покое». «Вот как! Хотите сделать из нас евреев», — возмущается отец Демпси, приходской священник Роскулена. Но ему предстоит утешиться следующей тирадой Дойла:

Я хочу, чтобы католическая церковь была государственной церковью в Ирландии; вот чего я хочу <…> Да! И я считаю, что Ирландия должна стать престолом святого Петра на земле и твердыней церкви, — Ирландия, а не Рим. Потому что Рим, сколько бы ни было пролито крови мучеников, в сердце своем все же остается языческим; а в Ирландии народ — это церковь, а церковь — это народ.

«Я вовсе не либерал, — восклицает Дойл. — Боже упаси! Церковь, независимая от государства, — это худшая тирания, какую можно навязать народу». Уроженец Роскулена, выучившийся в Англии и Америке, Дойл считает ирландских крестьян недостойными владеть землей: «Если у нас землей не могут владеть люди чести, то пусть это будут люди со способностями. Если нет людей со способностями, пусть это будут люди с капиталом». От этих парадоксов у честного англичанина Бродбента начинается резь в желудке.

И все же истинный герой пьесы — не Дойл, и не Бродбент, а некто Киган, священник, лишенный сана и объявленный сумасшедшим. У изголовья умирающего индуса, верящего в переселение душ, Кигану открылась тайна этого мира:

Совершенно очевидно, что наш мир — это место скорби и терзаний, место, где процветает глупец, а мудрого преследуют и ненавидят; место, где мужчины и женщины мучают друг друга во имя любви; где детей гнетут и истязают во имя воспитания и родительского долга; где слабых телом отравляют и увечат во имя исцеления, а слабых духом подвергают ужасной пытке лишения свободы — не на часы, а на годы — во имя правосудия <…> моя религия учит, что на свете есть только одно такое место ужаса и страдания — это ад. А стало быть, наша земля и есть ад, и мы… мы находимся здесь, дабы искупить грехи, совершенные нами в предыдущей жизни.

С точки зрения Кигана, Дойл и Бродбент собираются сделать Роскулен, это место пыток, столь же чистым и аккуратным, как самое чистое и аккуратное место в Ирландии — Дублинская тюрьма. Он обрушивается на компаньонов с яростью пророка:

Вы оба, как я слышал, в высшей степени дельные гражданские инженеры; и не сомневаюсь, что поле для гольфа будет наглядным свидетельством ваших успехов в этом искусстве… Вы, может быть, даже вполне успешно построите отель <…> А затем <…> когда этот мирный, заброшенный край обратится в кипящий котел, где мы все будем выбиваться из сил, добывая для вас деньги <…> ваши английские и американские акционеры весьма успешно растратят деньги, которые мы для них добудем, на травлю лисиц и охоту за фазанами, на операции рака и аппендицита, на чревоугодие и карточную игру; а то, что у них останется, вы употребите на создание новых земельных синдикатов. Четыре греховных столетия миру грезился этот вздорный сон об успехе; и конца еще не видно. Но конец придет.

В роли пророка Киган не только обличает современников, он еще грезит о будущем:

В моих снах это страна, где государство — это церковь, и церковь — это народ; все три едины. Это общество, где работа — это игра, а игра — это жизнь; все три едины. Это храм, где священник — это молящийся, а молящийся — это тот, кому молятся; все три едины. Это мир, где жизнь человечна и все человечество божественно; все три едины. Короче говоря, это греза сумасшедшего.

Казалось бы, он повторяет слова Дойла: «…в Ирландии народ — это церковь, а церковь — это народ», но для Кигана «есть только две страны — небо и ад; только два состояния людей — спасение и проклятие», а с точки зрения Дойла, «какое значение имеет вся эта болтовня для людей, занятых серьезным практическим делом?»

Где‑то мы все это уже читали… И не где‑то, а в романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». В 1904 году Б. Шоу мог ознакомиться с романом разве что в переводе на немецкий язык. И все же, все же… Вспомним статью Ивана Карамазова о церковно‑общественном суде. Статья эта вызвала в либеральном обществе шум и смятение, ведь в ней отвергалась идея отделения церкви от государства. Церковь, с точки зрения автора, должна была включать в себя все государство, а не занимать в нем некоторый угол:

Да если бы и теперь был один лишь церковно‑общественный суд, то и теперь бы церковь не посылала на каторгу или на смертную казнь… Если бы все стало церковью, то церковь отлучала бы от себя преступного и непослушного, а не рубила бы тогда голов… Я вас спрашиваю, куда бы тогда пошел отлученный? Ведь тогда он должен был бы не только от людей, но и от Христа уйти.

Свою статью Иван пересказывает в келье старца Зосимы, наставника Алеши Карамазова. Старец, казалось бы, соглашается с Иваном, но придает его словам совсем другой смысл:

Правда… теперь общество христианское пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках; но так как они не оскудевают, то и пребывает все же незыблемо, в ожидании своего полного преображения из общества как союза почти еще языческого во единую вселенскую и владычествующую церковь. Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться.

Заметим, что Дойл, хотя и не двойник Ивана, но находится с ним в родстве. Он вульгарный ницшеанец, а Иван, подобно самому Ницше, — натура глубокая, мятущаяся. Он от высшей гармонии отказывается, она ему не по карману. Для Зосимы же, как и для Кигана, единство церкви и общества есть высшая гармония, которая наступит в конце веков и искупит страдания текущего времени.

Вопрос об исправлении преступников занимал Достоевского со времен его пребывания на каторге. В 1862 году в предисловии к русскому переводу «Собора Парижской Богоматери» он назвал главной мыслью Гюго «восстановление погибшего человека». Писатель ожидал, что мысль эта воплотится в литературе конца девятнадцатого столетия с той же силой, с какой в конце Средневековья она воплотилась в «Божественной комедии» Данте.

Уже было замечено, что «Братья Карамазовы» — попытка такого воплощения. Если так, то уездный город Скотопригоньевск, где совершается действие романа, — не что иное как дантовский Ад. Но здесь же и Рай отыскать можно, как отыскал его на смертном одре старший брат Зосимы, обращавшийся к матери со словами утешения: «… жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того, а если бы захотели узнать, завтра же и стал бы на всем свете рай… Пусть я грешен пред всеми, зато и меня все простят, вот и рай. Разве я теперь не в раю?»

Схожая мысль звучит в споре Кигана с Дойлом:

Киган. В счетных книгах, которые ведутся на небе, мистер Дойл, сердце, освобожденное от ненависти, значит, быть может, больше, чем земельный синдикат с участием англизированных ирландцев и гладстонизированных англичан.

Ларри. Ах, на небе! На небе, может быть, и так. Я там никогда не бывал. Вы мне не скажете, где оно находится?

Киган. Могли бы вы сегодня утром сказать, где находится ад? А теперь вы знаете, что он здесь. Не отчаивайтесь в попытках отыскать небо; оно, может быть, так же близко от нас.

Ларри (иронически). На этой святой земле, как вы ее называете?

Киган (со страстным гневом). Да, на этой святой земле, которую такие ирландцы, как вы, обратили в страну позора.

В поисках рая мы приближаемся к тому, с чего я начал свое эссе, к вопросу о «народе земли». Земля, которую населяет этот народ, — не обычная, а святая, но у каждого она своя. Для Кигана это — Ирландия:

Она с равным совершенством производит два рода людей: святых и предателей. Ее называют островом святых; но за последние годы справедливо было бы назвать ее островом предателей, ибо урожай негодяев в нашей стране — это отборное зерно в мировой жатве мерзости. Но когда‑нибудь Ирландию будут ценить не по богатству ее минералов, а по доблести ее сынов; и тогда мы посмотрим.

Для Зосимы святая — русская земля, и народ ее — божий, в особенности простой народ, хотя и его коснулась порча: «Но спасет Бог Россию, ибо хоть и развратен простолюдин и не может уже отказать себе во смрадном грехе, но все же знает, что проклят Богом его смрадный грех и что поступает он худо, греша». «Народ божий любите, не отдавайте стада отбивать пришельцам», — обращается Зосима к монахам.

Другие народы выведены в романе без особой симпатии. Федор Павлович Карамазов, например, рассказывает, как в бытность свою в Одессе познакомился сначала «со многими жидами, жидками, жидишками и жиденятами», а кончил тем, что не только у жидов, но «и у евреев был принят». Сын его Алеша на вопрос Лизы Хохлаковой — «<…> правда ли, что жиды на Пасху детей крадут и режут?» — отвечает: «Не знаю». И затем Лиза подробно и с восторгом описывает муки ребенка.

И однако сам Достоевский в «Дневнике писателя», хотя и упрекал евреев в высокомерии и финансовых махинациях, все же призывал к братству и даже настаивал на отмене антиеврейского законодательства: «“Но буди! буди!” Да будет полное и духовное единение племен и никакой разницы прав! <…> Да смягчатся взаимные обвинения, да исчезнет всегдашняя экзальтация этих обвинений, мешающая ясному пониманию вещей» «Дневник писателя». Март 1877. Глава вторая. IV. «Но да здравствует братство!»
. Он как бы предварял в «Дневнике» от собственного лица речь старца Зосимы в романе: «Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться» Роман «Братья Карамазовы» был написан в 1878–1880 годах.
.

*  *  *

Все это образы прообразов, а прообразы мы находим в Торе. Устами раба своего, Моисея, Г‑сподь обещал Израилю сделать его «царством священников и народом святым» (Шмот, 19:6), но за грехи изгнал и сделал «притчей во языцех» (Дварим, 28:37). И вновь клялся Израилю устами пророка: «И народ твой весь будет праведный, навеки наследует землю…» (Шмот, 60:21). Когда же изгнанники вернулись из Вавилона, то нашли на своей земле самаритян, потомков кутиев, поселенных там ассирийцами. И отвергли их просьбу об участии в строительстве Храма, и получили в ответ вражду и доносительство. «И стал народ земли той ослаблять руки народа Иудейского и препятствовать ему в строении» (Эзра, 4:4). И отсюда пошла притча о «народе земли».

У Достоевского есть «фантастический рассказ» «Сон смешного человека» Опубликовано в «Дневнике писателя» за 1877 год. . Сон об утраченном рае и о сошествии в ад. Из столетия в столетие человечеству снится этот сон, и конца ему не видно. Но конец придет. В этом нас уверяют пророки и поэты, хасидские цадики и православные старцы. Поверим им на слово, тем более что нам это ничего не стоит. Как ничего не стоил мне ланч, на который меня пригласили двое симпатичных ирландцев во времена, о которых сейчас и вспоминать не стоит.