С любезного разрешения Издательского дома «Литературная Республика» публикуем фрагмент романа Юлии Дубновой, готовящегося к печати.

1. Дина

Вечером бабушка, удостоверившись, что внучка уютно устроилась в кровати, продолжила свой рассказ.

— Бабушка! А когда у Гиты все стало хорошо? А когда у Дины все стало хорошо? Расскажи мне сегодня вечером, ладно?

— Хорошо. Итак, Дина — шестой ребенок в семье. Очень красивая, но флегматичная, неактивная девочка. С девяти лет она была мне помощницей и верным другом. Она окончила гимназию, а потом фельдшерскую школу и поступила работать в санаторий в Ессентуках. Ее ожидала очень тяжелая жизнь. Первое ее замужество было совсем неудачным. Она не смогла родить первого ребенка: беременность необходимо было прервать по медицинским показаниям, что привело к бесплодию и инвалидности третьей группы. Ей было тридцать пять лет, когда она приглянулась одному высокопоставленному чиновнику из Ленинграда, директору цементного завода. Его звали Владимир Шульман, он клялся Дине и мне, что он ее страстно полюбил, и настаивал на срочной регистрации их брака прямо в Кисловодске. Дина была счастлива, она привела его к нам домой, и он произвел на меня с Лазарем прекрасное впечатление. Умный, воспитанный, красивый еврейский мужчина. С самого начала их скоропалительных отношений Дина ему честно призналась, что, к большому ее сожалению, детей у нее не может быть. Устраивает ли Владимира такое обстоятельство? Он ответил ей, что самое главное место в его жизни должна занять именно Дина. Остальное для него вторично и не имеет значения. Мы дали согласие на их срочный брак. Они расписались за пару часов. Мы были очень рады за Дину и за Владимира. После заключения брака она сразу же уволилась с работы. А после праздничного семейного ужина Дина быстро собралась, тепло попрощалась с нами и уехала на поезде в Ленинград с любимым и любящим мужем. Такая стремительность в решении семейных проблем нас не удивила: мы с Лазарем тоже сыграли свадьбу очень быстро после нашего знакомства. Однако на самом деле все было не так радостно. Оказалось, что у Владимира в Ленинграде совсем недавно умерла во время родов его действительно любимая жена Муся. Их ребенка, девочку, необходимо было забирать из роддома, но только под присмотр любящей будущей матери, желательно медицинского работника. Такой был у него договор с врачами и прежде всего с самим собой. Он даже ни на минуту не представлял себе оставить девочку в роддоме и лишить себя счастья жить с родной дочерью. А Дина, как никто другой, подходила под эти условия. Кроме того, у него до Муси еще была семья и дети в браке. Все эти семейные тайны он скрыл от нее, от меня и от Лазаря. А дальше — больше. Он привез Дину в Ленинград, в свой большой уютный деревянный дом, забрал из роддома девочку, которую назвал Майей. Дина ее, конечно, удочерила и была счастлива. Владимир был преуспевающим чиновником, соратником Сергея Кирова, у него был свой круг друзей, их жен, с которыми ему было интересно. После трагедии, смерти любимой жены Муси, он отправился на десять дней в Кисловодск, чтобы прийти по возможности в себя, подлечиться, обязательно найти новую преданную жену, а также любящую мать для своей дочери. Владимиру было не очень интересно общаться с провинциальной, хоть и красивой женщиной, Диной. Он и не собирался пылко ее любить, но все равно был ей бесконечно признателен. Его покойная Муся была выпускницей и медалисткой Харьковского финансового института, она была его гордостью. Но она ушла… После женитьбы на Дине Владимир был абсолютно уверен, что Майя в надежных и любящих руках. А дальнейшая жизнь сама расставит все по своим местам. Дина стала для него домработницей, кухаркой, прачкой, иногда любовницей, но главное, любящей приемной матерью для дочери. Она, не отличаясь особыми способностями, не умела должным образом поддерживать беседу, и это отчасти была и моя вина. Дина стала преданной женой, любящей матерью и прекрасной медсестрой. В дом Владимир часто приводил своих подруг — Дину представлял им как домработницу. Моя сестра не выдерживала этого, устраивала ему скандалы, но терпела в надежде, что все как‑то уладится со временем.

С самого начала Дина очень привязалась к девочке, полюбила Майю на всю жизнь как родную. Вскоре после убийства Сергея Кирова Владимира как близкого к нему по работе человека по чьему‑то доносу арестовали и посадили в тюрьму. Еще в 1930‑х годах по «делу промпартии» был отработан механизм осуществления будущего большого террора. Власти уничтожали техническую интеллигенцию, ведущих специалистов, свалив на них все свои провалы в экономике после нэпа. После убийства Кирова был дан старт репрессиям, арестам и расстрелам уже в невероятных масштабах. Начался так называемый «кировский поток» осужденных — по слухам, он составил одиннадцать с половиной тысяч человек. Владимира Шульмана обвиняли во вредительстве, в том, что он, оказывается, работал на иностранных специалистов, заинтересованных в восстановлении буржуазного строя. Конечно, это было полной чушью. Он ничего не подписал, ни в чем не признавался. Дину с ребенком не тронули. Она приезжала в Ессентуки ко мне каждую весну и оставляла мне маленькую Майечку на весь летний период. К тому времени дети наши уже выросли и разлетелись из отчего дома. Девочка долго не разговаривала. Местный доктор нам посоветовал чаще ее обнимать и целовать. Он говорил, что у ребенка явный дефицит любви и внимания. Мы с Лазарем в ней души не чаяли, очень ее полюбили, спать укладывали в нашу кровать между собой и очень боялись ее разбудить. Она родилась красавицей и была ею. Мы с ней много занимались и играли. В четыре годика Майечка наконец заговорила именно у нас в Ессентуках. Моя дорогая! Ты хоть что‑то представляешь, хоть что‑то запоминаешь?

— Баба! Я уже большая, я все понимаю и не сплю. Как же они выжили?

— Это уже отдельная очень грустная история. А вот сейчас уже тебе пора спать… Спи, мамеле…

— Дина была и есть для меня не только сестра, она фактически стала моей старшей дочкой. После начала войны сразу началась жуткая паника. Мужа Дины Владимира Шульмана благодаря ходатайствам его старых друзей освободили из тюрьмы и реабилитировали. Из тюрьмы его должны были сразу отправить на фронт, естественно в штрафбат. Немцы взяли Ленинград в блокаду 8 сентября 1941 года, а за две недели до этого, еще 27 августа, прекратилось железнодорожное сообщение — ни въехать, ни выехать из города стало невозможно, эвакуация полностью закончилась. В Ленинграде начинался жуткий голод и холод. Начали происходить ужасные события у Дины и ее дочки Майи. Первый страшный день, который произошел у Дины с Майей. Перед отправкой на фронт Владимир очень хотел попрощаться с ними, сумел сообщить, что ему разрешили свидание с родными всего на четыре часа. Их встреча планировалась в центре города, на Невском проспекте. Дина и Майя примчались вовремя. По Невскому проспекту в это время непрерывно двигалась военная техника, стоял неимоверный гул. Дина увидела Владимира на противоположной стороне Невского проспекта, он махал им руками. Она показала его Майе, а та мгновенно бросилась бежать к отцу, не глядя по сторонам, прямо под колеса грузовиков. Девочка споткнулась, упала и разбила в кровь обе коленки. Грузовики остановились, эта ситуация напоминала сюжет из кинофильма. Дина воспользовалась этим мгновением, подхватила Майю и побежала через дорогу к мужу. Он поднял девочку, обнял ее, потом прижал к себе Дину и заплакал. Майя рыдала и от боли, и от радости одновременно. Владимира сопровождал военный, который подошел к нему и сказал, что лучше перенести свидание с женой и дочерью в пригород Ленинграда, вытащил из планшета карту и указал на ней пальцем какой‑то ближайший населенный пункт, в другом случае Владимир вместе с сопровождающим офицером не успеют вернуться вовремя в указанную военную часть. Владимир должен был ему подчиниться и сообщил жене новое место встречи. У Дины оставалось три часа. Мужчины запрыгнули в какой‑то грузовик и уехали. А Дина с Майей бросились бежать к новому месту встречи с Владимиром в какую‑то деревушку, практически к линии фронта. Спустя полтора часа полного мучения, сначала езды в кузове какого‑то попутного грузовика, потом беготни по бездорожью, когда им еле‑еле вдвоем удалось спастись, чуть не попав под двигающийся танк, Дина с Майей наконец добрались до того самого указанного военным населенного пункта, места встречи с Владимиром. Эта счастливая встреча проходила после очень долгой разлуки, пока Владимир был в заключении. Все предвоенные годы, пока он сидел в тюрьме, Дина ежедневно на рассвете занимала очередь к окну, где принимали передачи для заключенных. На той встрече с Владимиром Майя плакала, она впервые рассмотрела лицо отца, обнимала, целовала его и не отпускала. Дина тоже все время плакала и от счастья, что наконец‑то видит любимого мужа, и от горя предстоящего расставания с ним. Время летело с сумасшедшей скоростью, вскоре отведенное им время для встречи закончилось, и Владимиру уже нужно было в прямом смысле бегом бежать в часть, а Дине с Майей добираться домой. Владимир свято верил в нашу скорую победу, говорил, прощаясь, что он очень виноват перед Диной, что скоро все мучения их закончатся и тогда уж точно они все вместе счастливо заживут. Он был смелым и решительным человеком. В конце первого года войны Владимир погиб, но Дина и Майя еще долго ничего об этом не знали. Она осталась без мужа с маленьким ребенком в Ленинграде, окруженном фашистами.

Наш брат Наум, врач по профессии, был заместителем начальника госпиталя, коллегой профессора Черноруцкого. Сначала он и его семья собирались эвакуироваться, но вскоре эвакуация стала невозможна из‑за ситуации на фронте, и все они остались в блокадном Ленинграде, где спасали и лечили раненых. Именно он помог Дине устроиться работать в детский сад, чтобы она имела возможность присматривать за Майей и чтобы они один раз в день получали пайку хлеба по рабочей карточке Дины. Наум, работая хирургом в военном госпитале двадцать четыре часа в сутки, не имел права покидать госпиталь, переполненный ранеными солдатами. У него тогда не было возможности навещать жену Анну и двоих детей, Катю и Мишу, потому что его просто не отпускали с работы. Анна боялась оставлять детей одних и опасалась передвигаться под бомбежками по блокадному Ленинграду. Поэтому Наум иногда, когда была такая возможность, с оказией передавал семье свой паек, в котором, кроме хлеба, был один небольшой кусочек масла и немного сахара. Он просил Дину отнести его своей семье. Кусочек масла и пакетик сахара были спрятаны в спичечный коробок. Такой крохотный паек полагался ему как заведующему хирургическим отделением больницы. А Дина ежедневно в знак любви и благодарности брату Науму под бомбежкой с большим риском доставляла в другой конец города ценный коробок его жене, чем в тот год спасла его семью и помогла ей выжить. В жуткий голод она ни разу даже не открыла ни одного коробка. Жители блокадного Ленинграда получали только по маленькому кусочку суррогатного хлеба, при выпечке которого к небольшому количеству муки добавляли все, что было в наличии: жмых, которым раньше кормили скот, грубые отруби, молотую солому и траву. Люди голодали и очень часто умирали от голода. В первое время родственники на саночках вывозили своих умерших на кладбища, ну а позднее у них уже не было сил на это. К концу блокады обессилевшие от голода и холода оставшиеся еще в живых родственники выносили своих покойников на улицу и оставляли их там. К вечеру вдоль дорог уже лежали завернутые во что попало умершие ленинградцы, которых к ночи увозили грузовиками на кладбище, где хоронили в больших братских могилах. Никогда не забыть все те ужасы, которые происходили в блокадном Ленинграде. Погибающие от голода люди отдавали весь паек своим детям, жертвуя своей жизнью для того, чтобы дать своим детям шанс выжить. Были пойманы и съедены все голуби, ели даже мышей и крыс, которых удавалось поймать. О многих ужасах мне и вспоминать страшно, тем более не могу тебе о них рассказать, внученька моя, ты еще маленькая, и твоя психика может не справиться…

Был и второй страшный день, когда Дина шла на работу, держа за ручку Майю. Вдруг какой‑то мужчина, видимо, сошедший с ума от голода и холода, стал отнимать ребенка у Дины. Он кричал из последних сил, а в действительности практически шептал, что его жена и дочь голодные, что этот ребенок ему очень нужен, чтобы выжить, а что Дина все равно скоро сдохнет и ребенок пропадет. Потом он споткнулся и упал ничком прямо на тротуаре.

В детском саду, где работала Дина и находилась Майя, в уборную, которая представляла собой ящик с большой дырой в выгребную яму, упал беспомощный маленький мальчик и мгновенно погиб. Это было ужасно! В любое свое вынужденное отсутствие Дина тряслась за Майю.

И был третий, тоже очень страшный день, когда Дина с Майей, вернувшись домой вечером, увидели, что у них больше нет дома. Фашистская бомба попала прямо в их деревянное строение. Вокруг валялись остатки обгоревших щепок, все бревна к тому времени уже растащили, больше ничего не осталось. Дина бросилась искать в тлеющих углях какие‑нибудь документы и хоть что‑то из их имущества, но было темно, холодно, и все, что могло пригодиться людям, уже было разворовано.

— Бабушка! А как же Дина с Майечкой спаслись во время блокады?

— Наум опять их спас: так как они остались без крова, документов и денег, он выхлопотал Дине с дочерью возможность эвакуироваться по дороге жизни одними из первых, а именно в середине декабря в 1942 году в лютый мороз. Они попали в первые машины, которые передвигались с большими трудностями по льду через Ладожское озеро, и спаслись. Машины буксовали, время от времени они попадали под бомбежку, некоторые машины уходили под лед, многих людей с большим трудом спасали, вытаскивали обмороженными, еле живыми. Взрослые сидели в грузовиках, многие из них стояли, а детей вывозили отдельно от родителей в небольших автобусах, в которые старались посадить как можно больше детей, ведь с транспортом были большие проблемы. Дина приехала на три дня позже, чем Майя. Она искала девочку везде, военные не давали никакой информации, но Дина подняла всех на ноги, и Майю вскоре нашли. С ужасными сложностями они добрались до эвакопункта, где их накормили горячей едой, дали с собой кусок хлеба, пересадили на поезд, и Дина с Майей после многих мучений добрались к нам в Ессентуки. Да, да, у нас появились в доме две маленькие девочки, Майечка и Женечка, а также обессилевшая, с обострением тромбофлебита после такого бегства Дина. Блокада Ленинграда началась 8 сентября 1941 года и длилась аж 872 дня при недостаточном количестве продуктов питания и при отсутствии отопления зимой, потому что топлива для котельных не было. Город как‑то выживал, несмотря на голод и холод при карточной системе. На человека выдавали по двести, а потом и по сто сорок граммов суррогатного хлеба в день… Очень много ленинградцев в блокаду умерли от голода. По статистике, которую посмотрела Ася в материалах Библиотеки Ленина, из двух с половиной миллионов ленинградцев выжила только пятая часть. История, конечно, расставит все по своим местам. Всех погибших еще раз обязательно пересчитают, и данные опубликуют в газете «Правда». И только 27 января 1944 года блокада Ленинграда была снята.

2. Наум, Ася

— Так вот, сегодня я расскажу тебе об одном из них, наиболее характерном снобе, Науме. Он был известнейшим адвокатом в Киеве, на процессы с его участием собиралось огромное количество людей только для того, чтобы послушать его речь в защиту обвиняемых. Женат он был на единственной дочери богатого преуспевающего ювелира. Ее звали Лея. Они были богатыми людьми, занимали половину двухэтажного дома‑особняка в Киеве, а вторую половину этого дома занимали их близкие друзья, тоже еврейская семья, ювелиры Козловы. У Наума в семье было только одно горе: не было детей. Они с женой до революции лечились на всех европейских курортах, но ничего им не помогало. К себе на порог они никого не пускали, им не нужна была нищая еврейская родня. Но к нам в Ессентуки они регулярно приезжали на лечение в санатории, приходили с удовольствием на гостеприимные вечера к нам домой и с удовольствием выслушивали музыкальные концерты твоей мамы Аси. Однажды, уже в конце 1920‑х годов, до нас в Ессентуки докатились слухи, что у Наума наконец родилась девочка, которую родители назвали тоже Асей. Имя героини повести Ивана Тургенева было очень популярно в это время. Разные поползли слухи о том, кто был настоящим отцом девочки, жена Наума слишком долго лечилась в Баден‑Бадене, дружила с представителями мужского пола семьи любимой всеми актрисы Аллы Константиновны Тарасовой, тоже киевлянки, но в эти слухи никто серьезно не верил. Очень скоро мать Аси Лея умерла, Наум сначала был безутешен, но потом женился во второй раз. Девочка росла в идеальных условиях: домработница, кухарка, няня, учителя музыки, иностранных языков. Все было посвящено этой юной леди. Надо отдать должное, что она была очень хорошенькой, действительно ни на кого из родителей не была похожа, и очень способной. Девочку не загружали бытом, она витала в облаках, не представляя никаких житейских сложностей. Единственной, но серьезной бедой было то, что она терпеть не могла свою мачеху Ирину, тоже известного юриста. Между ними существовал какой‑то постоянный конфликт, ревность к отцу. Один раз, будучи проездом в Киеве, мы с Лазарем все‑таки были приглашены к ним домой. Дом их был похож на дворец: великолепная антикварная мебель, гобелены, со вкусом подобранные шторы, столовое серебро и дорогой фарфоровый сервиз, украшавшие стол за обычными завтраками, обедами и ужинами. Уникальные вазы с живыми цветами создавали особенное, праздничное настроение. Стены гостиной были увешаны портретами Наума, Леи и Аси, прекрасными пейзажами французских и итальянских художников. Дорогие текинские ковры покрывали полы во всех комнатах, в гостиной стоял белый рояль, на котором девочка училась играть. Шикарная библиотека была особой гордостью Наума. Она поражала количеством книг по истории, юриспруденции, искусству и живописи, редкими изданиями известных писателей. В доме звучала музыка в прекрасном исполнении его дочери Аси. Все это создавало райскую обстановку. Если бы не странные отношения между новой женой и дочерью Наума. Какая была в реальности причина взаимной неприязни — этого никто не знал. Но в начале 1930‑х годов от инфаркта умер отец Аси. На похоронах Наума Ася познакомилась с остававшейся к тому времени жить в Киеве сестрой братьев Рабкиных Цилей, но сближаться с ней не стала. Мачеху выгнать из дома она не решалась и не могла, но неприятие друг друга продолжалось. Асенька осталась в окружении кухарки и домработницы в разгар голода и большого террора. Ничего не понимая в быту, девочка полностью полагалась на своих верных служанок. А зря… Ее мачеха не вмешивалась ни в какие дела и при первой же возможности возвращалась к себе домой, к своим родителям. Она жила своей жизнью. Обе школы, обычную и музыкальную, Ася закончила с отличием. Ее мечтой было поступление на филологический факультет Киевского университета. Она не была близко знакома ни с одним из многочисленных своих родственников: ни со стороны Рабкиных, ни со стороны Сокольских. Все они, безусловно, протянули бы ей руку помощи. Ася наблюдала счастливую жизнь своей сверстницы Тамары в соседской семье ювелира. А в то же самое время «верные» кухарка и горничная регулярно грабили ее, понимая, что девушка совсем непрактичная. Под предлогом наступившего лютого голода обе по очереди вымогали у Аси ценности. Ирина тоже происходила из богатой семьи, родители ее вполне благополучно жили во Львове, она ни на что в доме Наума не претендовала, ни во что не вмешивалась, не устраивала сцен Асе, видя, как та при любых сомнительных обстоятельствах яростно защищает горничную и кухарку. Она была выше подобных коллизий, но тем не менее, будучи юристом, попыталась объяснить Асе, что нельзя быть такой доверчивой и во всех бытовых делах полностью полагаться на чужих людей, в том числе на прислугу. Вскоре воровки переругались. У Аси осталась то ли в подругах, то ли в приживалках самая агрессивная и жадная горничная Галя. Почувствовав себя главной в доме, она привела в него своего любовника, судя по всему, отпетого бандита. Ирина его терпеть не могла, совсем не выносила, уходила из дома, а Ася продолжала заниматься своими любимыми делами: читала книги и играла на рояле. Пара авантюристов почувствовала себя как в раю среди старинной мебели, денег и ценностей. Можно было избавляться им и от Аси. Они уже перепродали практически всю дорогую одежду родителей Аси, готовы были взяться за столовое серебро и картины. Но именно в тот год, когда бедная, ничего не понимающая в жизни Ася должна была поступать в университет, началась война. В конце концов соседи, наблюдая за сложившейся драматической ситуацией в доме Аси, пожалели ее и уговорили эвакуироваться с мачехой Ириной и ее тетей Цилей, которую видели только на похоронах отца Аси. Бежать и Козловым, и Асе, и Ирине, и тете Циле надо было в Уфу, к их близким и родным, чтобы там всем выжить и чтобы обе девочки смогли в дальнейшем поступить в институт. Соседи пришли к ней домой и довольно строго сказали: «Ася! Слушай нас! Всем евреям надо срочно убегать, фашисты их физически уничтожают. Собирай свои вещи, закрывай квартиру, мы все вместе срочно уезжаем в эвакуацию…» Таким образом, Козловы, Ася с мачехой Ириной и с тетей Цилей эвакуировались с большими трудностями в Уфу. Брат Наума и Лазаря Владимир разыскал их и стал материально поддерживать родных.

Пожалуй, расскажу тебе подробнее и об Асе, дочке Наума Рабкина. Итак, под напором соседей и родных Ася решила эвакуироваться. Она сообщила о планах эвакуации своей мачехе, помощнице Гале и ее жениху. Мачеха сразу согласилась, но в планы Гали и ее сожителя, жениха и жулика, эвакуация никак не входила, и они начали предлагать Асе свои услуги по присмотру за ее квартирой. Соседи по дому давили на девушку, объясняя ей, что у них есть надежная охрана и что не надо никому чужому ничего доверять. Ася решилась бежать с соседями как с самыми родными и близкими ей на тот момент людьми. Она собрала и уложила еще остававшиеся у нее последние ценности в маленький мешочек, закрыла на ключ квартиру и отдала ключи в руки соседского охранника. Бывшую горничную такой поворот совсем не устраивал, она решила «доиграть» до конца. Ведь у барышни Аси еще оставались бриллианты и изумруды, которые Галя не успела украсть. Именно ради них она временно простилась со своим женихом‑жуликом и отправилась в эвакуацию с Асей и ее родственниками, которые ей доверяли. Им всем очень повезло: Ася с родными и соседями вовремя добрались до Уфы. Ася и ее соседка по Киеву, дочь Козловых Тамара, в Уфе поступили в институты на филологический факультет. Уже в первые дни эвакуации Галя выцарапала все ценности у Аси под предлогом обмена на хлеб и растворилась в большой стране — никто ее больше никогда не видел и не слышал. Когда Ася пришла и рассказала об этом своим родным, те поняли, что она без них пропадает. Они сделали все, чтобы попытаться ее поддержать в то тяжелое время, но было уже поздно… Ася училась только на пятерки, хотя жила в студенческом общежитии впроголодь. После окончания института ее распределили работать преподавателем русского языка и литературы в средней школе в далеком Вильнюсе. В этом городе после войны жили озлобленные литовцы, небольшое количество евреев, выживших после Холокоста, амнистированные и выпущенные из тюрем уголовники и бывшие работники НКВД, чекисты, которые должны были за всеми присматривать. Но сначала, списавшись с соседями Козловыми, Ася с ними вернулась в родной Киев. Как уцелели некоторые из наших родных в Киеве и не погибли в Бабьем Яре? Как это им удалось? Это было просто чудо… В Бабьем Яре расстреляли около ста пятидесяти тысяч только евреев, а еще были расстреляны и цыгане, мирные жители других национальностей, коммунисты, военные и прочие несчастные люди… Всего около двухсот тысяч… Сколько детей могло родиться, сколько новых поколений потеряно, сколько человек могли бы стать известными учеными, химиками и физиками, экономистами и врачами, педагогами, музыкантами, художниками, писателями, поэтами и просто обычными счастливыми людьми… Количество уничтоженных евреев в Бабьем Яре тоже сразу не посчитали, как и в Ростове, в Белоруссии, на Украине, в Молдавии, в Прибалтике, на Кавказе, во многих других городах и регионах РСФСР на всей оккупированной немцами территории. Только после войны мы узнали еще одну ужасающую цифру погибших, несчастных, истерзанных, сломленных евреев в возрасте от грудных детей до глубоких стариков, сожженных в газовых камерах концлагерей. Число, которое устроило все стороны комиссии на Нюрнбергском процессе, — шесть миллионов погибших евреев, преступление против человечности, геноцид… Уверена, что их было в два раза больше… Вот почему эта история называется Катастрофой, Холокостом, то есть убийством, массовыми репрессиями со стороны нацистской Германии в отношении евреев, цыган, военнопленных, инвалидов, душевнобольных, гомосексуалистов, чернокожих и других. Нацисты уничтожили треть еврейского населения мира и более шестидесяти процентов населения Европы.

Но вернемся к Асе, дочке Наума. Видимо, Ася только в раннем детстве была счастливой… Город Киев лежал в руинах. В ту половину их деревянного особняка, в которой до войны жила Ася, попала бомба. Особняк как будто бы разрезало пополам бомбой. Соседская половина стояла в целости и сохранности, а той половины дома, в которой до войны жила Ася, не было вообще. То, что оставалось после попадания бомбы, уже разобрали на дрова. Не осталось ничего, ни одной вещи, которая бы напоминала ей о ее прошлой жизни, о родителях. Не осталось НИЧЕГО… В этот момент Ася полностью осознала, что у нее никого нет, кроме остатков родных, которые заморочены своими проблемами, детьми и внуками. Поняла, что она одинокая и нищая, что рассчитывать она должна только на себя.

Она попрощалась с соседями и уехала в Вильнюс. Девушка приехала в город в товарном вагоне, без денег, голодная, без теплой одежды. Выйдя из поезда, она подошла к первому попавшемуся мужчине, который сидел на скамейке рядом с вокзалом. Мужчина был явно бывшим фронтовиком, инвалидом, одет он был в военную форму, у него был нервный тик, он все время моргал правым глазом — это было результатом контузии. Ася к нему обратилась:

— Доброе утро! Извините меня, вы не знаете, кто бы мог сдать мне комнату в городе?

Мужчина продолжал часто моргать. Он внимательно посмотрел на Асю и ответил:

— Евреям не сдают. Ты ведь еврейка? Мои родные могут тебе сдать комнату. Дядя у меня портной. Мы живем в подвале, у нас две комнаты. Пойдешь к нам?

Что оставалось делать измученной сироте? Она согласилась, предупредив фронтовика, что деньги за проживание она сможет отдать только из первой зарплаты. Но сложилось все иначе. Этот контуженый племянник бедного еврейского портного, которого звали Вульфом Галперном, или, по‑русски, Владимиром Гальпериным, впоследствии стал ее мужем. Он сразу понял, что в лице этой девушки Аси он нашел клад, который был намного дороже золота, бриллиантов и изумрудов. Она родила ему двух дочерей, Анну и Эмму. Сейчас Ася работает в школе, она на очень хорошем счету. Мужу Володе, инвалиду войны, дали трехкомнатную квартиру в новом районе города. У него повышенная пенсия. Вот так сложилась пока ее жизнь. После войны все родственники стали искать друг друга. Осколки нашлись. Вот так на примере жизни Аси можно понять, как иногда снобизм и нежелание ценить родных приводят к одиночеству и беспомощности. Ася очень любит твою маму, свою тезку. Она и сосватала твою старшую сестру, нашу Женечку, за племянника своего мужа.

3. Михаил Зюка

— Теперь продолжим рассказ про дальних родственников, про Михаила Зюку. Младший сын Этты Михаил родился в 1895 году, в отличие от серьезного и рассудительного Натана с детства отличался беспокойным нравом. Мальчик был очень добрый, трогательно заботился о своей младшей сестре Рае, охотно помогал матери по хозяйству, физически он был очень здоров, чем напоминал своего здоровяка‑отца Иосифа. Еще в старших классах реального училища Михаил стал активным членом нелегального кружка социалистического уклона и вступил в Российскую социал‑демократическую рабочую партию (РСДРП). Официальный антисемитизм, черта оседлости и полное отсутствие всяких перспектив порождали новых и новых врагов империи, и все это было гораздо серьезней, чем правительство могло предположить. Разумеется, большинство юных подпольщиков города Чернигова носило еврейские фамилии. Но среди них хватало и поляков, и украинцев, и русских. Социалистической заразой переболели все молодые Нехамкины, за исключением прирожденного скептика Натана. Даже самая младшая из сестер, Рая, в начальных классах женской гимназии вступила в нелегальный социалистический кружок под гордым названием «Волчата» и встретила февральскую революцию с заранее заготовленным красным флагом. Старшие сестры Тэма и Сусанна естественным путем излечились от этой инфекции, выйдя замуж и погрузившись в семейные проблемы, а вот их брат Миша так никогда и не избавился от прилипчивой болезни. Уже в 1912 году он вступил в черниговскую организацию большевиков, где ее члены активно изучали работы К. Маркса, Ж. Жореса, Ф. Лассаля и других европейских социалистов. Тогда же он познакомился со своим ровесником Семеном Абрамовичем Туровским и с Виталием Марковичем Примаковым. В начале Первой мировой черниговская организация учащихся раскололась на сторонников и противников войны. Михаил активно выступал против войны, распространял прокламации среди солдат, живших в городе. Именно за это в 1914 году Мишу арестовали вместе с Семеном Туровским, и оба они угодили в ссылку в Нолинский уезд Вятской губернии, где еще больше сблизились и подружились. Михаил в родной Чернигов возвратился только после февральской революции 1917 года, где продолжал вести подпольную работу под фамилией, которая до этого была кличкой, Зюка. Происхождение этого псевдонима таково: его поселили в Вятской губернии у земляка‑черниговца по фамилии Зюка, который жил уже лет десять в ссылке и зарабатывал на жизнь столярным ремеслом. Миша стал подмастерьем у своего хозяина и три года вплоть до февральской революции безбедно прожил на севере. Зюка по‑украински означает жук. В начале 1918 года Михаил попал в плен к петлюровцам и, видимо, вспомнив своего учителя, назвался Михаилом Зюкой. Это был чрезвычайно мудрый поступок ввиду крайне отрицательного отношения борцов за незалежну Украину к евреям. С тех пор он стал носить эту фамилию, что было совершенно обычным делом в те времена. Достаточно вспомнить Ленина, Сталина, Каменева и многих других большевиков, носивших псевдонимы или партийные клички. Как‑то в августе 1917 года Михаил с другом шли по главной улице Чернигова, а навстречу им ехала пролетка с извозчиком, в которой сидел новоиспеченный прапорщик Натан Фейгин в белоснежной офицерской форме, выпускник ускоренного курса юнкерского училища, направляющийся к родителям на побывку. Миша хорошо знал его с детства, так как Фейгины были близкими родственниками со стороны Этты. Бравого прапорщика, будущего генерал‑лейтенанта медицинской службы Советской армии, видимо, обуревала гордыня. Можно понять чувства, переполнявшие юношу, второй день носившего офицерские погоны и впервые в этих погонах прибывшего в родной город. Увидев солдата, совершенно игнорирующего его присутствие, он остановил извозчика и грозным тоном вопросил: «Почему не приветствуешь?» Не дожидаясь ответа, он перегнулся через борт пролетки и не очень сильно ударил по щеке друга Михаила, будущего героя Гражданской войны, затем комдива РККА, Красной армии, затем врага народа Семена Туровского. После этого Натан Фейгин толкнул в спину извозчика и покатил далее. Действие происходило на глазах изумленной публики, среди которой было немало местных губернских барышень, знавших с детства всех троих участников этой сцены. Туровский, друг Михаила, остолбенел от изумления, а Миша бросился за пролеткой, догнал ее, вскочил на подножку и влепил звонкую оплеуху прапорщику. История эта прибавила ему популярности и сильно испортила отношения между семьями Нехамкиных и Фейгиных.

Само собой разумеется, что после октябрьского переворота Миша оказался в гуще событий на стороне большевиков, и, что совершенно естественно, все эти армии и банды в свободное от военных операций время отводили душу в еврейских погромах. Вся эта заваруха началась на следующий день после 25 октября и продолжалась почти пять лет. Михаил попал в плен в банду Петлюры, который был самым отъявленным зверем, главарем грабителей, погромщиков и антисемитов. Через три недели в Киев вошли красные, освободили Мишу, родители встретили его как выходца с того света. Он ужасно выглядел, кашлял до изнеможения, по ночам выкрикивал команды, пугая этим весь дом. Еще в январе 1918 года в Харькове молодой большевик В. М. Примаков из добровольцев‑солдат, студентов и рабочих сформировал 1‑й полк Червонного казачества, участвовавший в боях против войск Центральной рады. Именно со службы в этом полку началась и военная карьера Михаила Зюки (он командовал батальоном). Он стал верным помощником и опорой Примакова. Михаил дослужился до звания комполка. Надо отдать должное командованию Червонного казачества. Оно каким‑то образом держало в руках свое буйное воинство, и на его совести не было ни еврейских погромов, ни массового грабежа целых городов и уездов. Хотя это воинство было в состоянии вражды с «птенцами» Первой конной армии. Долгие годы по вполне понятным причинам всякие упоминания о Червонном казачестве были запрещены в исторической литературе, но после 1956 года одна за другой стали появляться работы, посвященные его роли в Гражданской войне на Украине. Остается загадкой, где и когда мальчик из миролюбивого еврейского семейства научился скакать на лошади, махать шашкой и наконец освоил совсем непростую науку — артиллерию. Хотя говорят, что человек, как кирпич: обжигаясь, твердеет. И что жизнь состоит не в том, чтобы найти себя, а в том, чтобы создать себя. Вот он себя и создавал, становясь твердым, как камень. Был такой ветеран корпуса Червонного казачества генерал Е. П. Журавлев, который вспоминал о Зюке как об обаятельном человеке: «Ни царская тюрьма, ни далекая ссылка не сломили этого крепыша. Храбрость, лихость очень естественно сочетались в нем с неоскудевающим юмором. Он и сам воевал весело, и других заражал своим оптимизмом». Итак, 28 июня 1914 года после спровоцированного конфликта в Сербии — убийства эрцгерцога Фердинанда, наследника австрийского престола, и его жены сербским националистом Гаврилой Принципом Россия без всяких реальных мотивов, без достаточного количества тяжелых орудий влилась в блок союзников Антанты. Война для России стала великим испытанием, голодом, разрушениями, отравлением хлором и главное — огромными людскими потерями, более четырех с половиной миллионов человек убитыми, ранеными, пленными, без вести пропавшими и эмигрировавшими в другие страны. Заканчивалась Первая мировая война, в которой ни Антанте, ни Тройственному союзу со всеми позже примкнувшими к обеим сторонам союзниками не суждено было осуществить никаких своих амбиционных планов. Война только привела в движение новые политические силы, а они, в свою очередь, привели к февральской революции 1917 года, а потом и к октябрьской. Михаил был во многом похож на своего отца Иосифа, и не только физической силой и неуемным характером. В 1923 году был опубликован сборник по истории Червонного казачества, изданный «по горячим следам» Гражданской войны, где Зюке давалась такая характеристика: «Крепыш‑парень, среднего роста, забияка и весельчак». При этом это был человек исключительно активный, но неуживчивый, напористый, но нетерпеливый, всегда предпочитал говорить, что думал, и очень мало заботившийся о тактичности. После подписания в 1918 году на условиях Германии позорного Брестского мира, который даже Ленин назвал «похабным», Михаил проучился на командно‑артиллерийских курсах в Москве. А дальше началась Гражданская война. Свои против своих, опять реки крови, голод, болезни, нищета… Сейчас дети даже не изучают в школе историю Первой мировой войны. Ее вычеркнули из истории России. Представляешь, Юля, ей посвящен всего один абзац в школьном учебнике истории. Ладно, поживем — увидим… Может быть, однажды ты заинтересуешься историей своей страны и прочитаешь книги об этом периоде.

Возвращаемся к Михаилу. Он был «слуга царю, отец солдатам», переболел сыпным тифом, не слезая с тачанки, несколько раз был легко ранен, но счастливо избежал серьезных ранений. За бои под Перекопом в марте 1920 года, где его артиллеристы впервые подбили английские танки, получил орден Боевого Красного Знамени. Герой Гражданской войны жил в другом измерении, и заботы мирных обывателей, даже если они были его любимыми родственниками, казались ему мелкими и не стоящими внимания. Присказка о лесе и щепках уже прочно сидела в головах пламенных революционеров. В числе немногих избранных Миша был послан учиться в академию имени Фрунзе, куда вполне прилично сдал вступительные экзамены, и с большим энтузиазмом принялся за учебу. В те годы его младшая сестра Рая вслед за братом перебралась в Москву и поступила в педагогический институт. Она часто навещала брата в общежитии академии и как могла помогала ему вести немудреное хозяйство. Ей очень нравилось общество друзей Миши. Это была своеобразная коммуна людей с примерно одинаковыми биографиями, взглядами и вкусами. Все они были ярыми коммунистами, за плечами у каждого было героическое прошлое и все были абсолютно искренние и совершенно бескорыстные. В этом обществе без лишних слов делились с товарищем куском хлеба, помогали друг другу во всем и жили одними и теми же заботами. Но Раю очень раздражало и злило то нескрываемое презрение, с которым эти герои относились к так называемой «беспартийной сволочи», то есть к абсолютному большинству несчастных граждан России, ведомых ими в светлое будущее. Вскоре Михаил оказался в Китае. По возвращении он был обласкан начальством, получил отпуск для устройства личных дел, потом последовало назначение в Гомель командовать полком, а затем бригадой. Там он пробыл сравнительно недолго и вскоре был переведен в Ленинград командиром Туркестанской дивизии. В Ленинграде Михаил поселился с молодой женой Валентиной Каземировной и с сыном Виленом, Вилей, родившимся, когда его отец был в Китае. Миша оказался самым нежным отцом, и жизнь молодой семьи протекала вполне счастливо. Но в эти же годы его и еще семьдесят пять человек выгнали из партии и сняли с должностей за троцкизм, хотя все они были беспредельно преданы генеральной линии коммунистической партии. В конце концов, страсти кое‑как улеглись, и Миша, пройдя чистилище, вернулся к командованию Туркестанской дивизией. В 1930 году он перенес большое несчастье: внезапно умерла его жена Валентина, которую он очень любил. Личные дела он устроил следующим образом: уговорил незамужнюю младшую сестру Раю переехать в Ленинград и присматривать за маленьким Вилей. С невероятными трудами он раздобыл для нее комнатку в доме, в котором жил сам. Спустя полтора года Вилю забрали к себе родственники его матери, жившие в Одессе: бабушка, сестра матери и ее муж. Дивизия, которой командовал Миша, была на отличном счету в Ленинградском военном округе. Он дни и ночи пропадал на службе, но человек — существо многогранное и сложное. Ангелы живут на небесах, а на земле проживают люди, созданные из сплошных противоречий. Трудно представить, сколько разных, взаимоисключающих черт характера может уживаться в одной отдельно взятой человеческой личности. Честный служака, прекрасный командир, добрый и отзывчивый семьянин, Миша оказывался глух и слеп, когда дело касалось людей, не имевших счастья состоять в его любимой партии. Как ни прискорбно говорить об этом, но из песни слова не выкинешь. Его отношение к аресту старшего брата в 1928 году было ужасным. Возможно, он ничем не мог помочь Натану, он сам только что пережил крупные неприятности, но все же историческая фраза «ГПУ разберется» никак не красила Михаила. В 1929 году его младшая сестра Рая вышла замуж за молодого человека по имени Соломон Идлис. Этот брак не вызвал восторга у ее любимого брата, хотя он нежнейшим образом относился к ней. Ее избранником оказался беспартийный врач, более других виновный в своей беспартийности, ибо он имел неосторожность быть братом одного из известных черниговских большевиков Григория Идлиса, погибшего от тифа на Гражданской войне. Миша совершенно искренне полагал, что брат такого человека должен быть непременно партийцем, а коли это не так, то значит, этот самый брат — паршивый слюнтяй и мещанин, не заслуживающий никакого уважения. Все его сестры выбрали себе беспартийных мужей, а теперь по их стопам пошла и самая близкая ему младшая сестра Рая. И когда Рая по простоте душевной, не подозревая о глубине чувств, обуревавших партийного брата, привела молодого супруга к нему в дом, Миша не подал ему руки. Соломон повернулся, ушел и никогда больше не встречался со своим партийным шурином. Отношения Миши с родственниками складывались очень своеобразно. Он был самым примерным сыном. Ежемесячно, где бы он ни был, в Киев отправлялись денежные переводы. Бабушка Этта несколько раз гостила у него и была самой желанной гостьей в его доме. Но с Натаном, несмотря на то, что они довольно долго жили в одном городе, он ни разу не встретился, и все попытки Этты и сестры Раи организовать историческое свидание ни к чему не привели. Вскоре Миша женился во второй раз. Его новую жену звали Нина, она была учительницей рисования, потомственной художницей и очень приятным человеком. В 1932 году у них родился сын Марат, в 1937 году — сын Михаил. Ему увидеть отца уже не пришлось. Зюка продолжал службу, затем последовал его перевод в Полтаву на должность командира знаменитой 25‑й Чапаевской дивизии. Несмотря на громкую славу, дивизия эта проштрафилась на очередных маневрах, и для ее «подтягивания» Михаила перебросили из Ленинграда в Киевский военный округ. Юля! Хорошо, что ты уже засыпаешь… Ну, спи, спи, мамеле…

— Бабушка! Я и не думаю спать…

— Правда? Тогда закончу тебе рассказ про Михаила. Командовал он весьма и весьма успешно, получал благодарности и грамоты, а тем временем наступила эпоха большого террора. После убийства Сергея Кирова особисты зачищали абсолютно всех, на кого падала хоть малейшая тень подозрений причастности к троцкизму, то есть неверности партии. Сознавал ли он свою обреченность или нет, остается только гадать. Арестовали его во вторую очередь, после ареста Примакова, Тухачевского, Якира, Уборевича и других командармов и комкоров. Ты даже не представляешь, с какой ужасной речью выступил Клим Ворошилов на пленуме партии в 1937 году. Он произнес, что «…к настоящему времени имеем шесть генеральских чинов в качестве вредителей: Путна, Примаков, Туровский, Шмидт, Саблин, Зюка, затем Кузьмичев — майор, и полковник Карпель…» Все это мы слушали и читали с замиранием сердца. Под фамилией Зюка Михаил был расстрелян в 1937 году, под этой же и реабилитирован. У нас нет никаких прав давать оценку жизни и деятельности Миши. Жизнь его была посвящена утверждению на земле лживой утопической идеи, в которую он и мы до поры до времени свято верили. Он честно служил ей до конца. Его честность и верность не могут не вызвать уважение, но, с другой стороны, нельзя не видеть, какими ужасами обернулось это бескорыстное служение партии Ленина–Сталина, эта безумная вера в коммунизм. В Киеве Этта и Иосиф пережили Гражданскую войну и там же умерли, слава Б‑гу, не дожив до Великой Отечественной войны. Иосиф Нехамкин так и не стал выдающимся советским служащим, большевиков называл «босякис», что не помешало ему стать прекрасным дедушкой. А наивная сестра Лазаря Этта еще в 1936 году прислала из Киева своей дочери Тэме в Палестину приглашение на золотую свадьбу с Иосифом. Этта писала, что они живут просто замечательно, что она выражает робкую надежду, что, может быть, Тэма вернется жить в такую изумительную страну, как СССР. Этте оставалось жить всего три года. За этот период ее младшего сына, комбрига Зюку, расстреляли, зятя Соломона Идлиса посадили в тюрьму, знакомые стали сторониться ее как чумы, умер ее любимый муж Иосиф. Дочь из Палестины не приехала. Закат Этты был омрачен новыми несчастьями в семье, которые только начинались…