Эта трагедия, суть которой Сидур смог сформулировать очень точно, много больше его личных бед, и один из его монументов так и называется — «Формула скорби». Скульптор объяснял, что его «постоянно угнетало и угнетает физическое ощущение бремени ответственности перед теми, кто погиб вчера, погибает сегодня и неизбежно погибнет завтра». Но в иллюстрациях к «Вечному шаху» не просто антивоенный пафос, в них та же лаконичная метафора, что в установленной в Берлине «Треблинке» или кассельском «Памятнике погибшим от бомб».

Даже немецкие евреи тогда еще не в состоянии были предвидеть, что их ждет, и многие не торопились уезжать — именно потому, что уехать в 1937 году из Германии еще было можно. В искусстве и в целом в интеллектуальной сфере перемены всегда ощущаются раньше, чем в быту. И открытие 19 июля 1937 года в тесных залах Мюнхенского института археологии выставки, призванной опорочить, высмеять, уничтожить художественный авангард, стало сигналом, который общество должно было воспринять как начало конца.

«Хаим Поток знал любавичских лидеров, — вспоминал режиссер фильма, — и, в отличие от других хасидских общин, которые слышали о книге и потенциальном фильме и не одобряли то и другое, любавичские хасиды под руководством ребе Менахема‑Мендла Шнеерсона были открыты для нас». Хасидская среда воссоздана с такой нежностью, что становится понятно: конструируя ее, режиссер, происходивший «из совершенно другого еврейского мира», этот новый для него мир присвоил, сделал своим.

Эта история началась в 1958‑м: открылось авиасообщение между Варшавой и Парижем, и первым самолетом во Францию отправилась редактор Польского радио Зофья Посмыш. В Париже, в толпе туристов, она вдруг услышала по‑немецки: «Erika, komm, wir faren schon». Зофье показалось, что она узнала голос надзирательницы в концлагере — осужденная за политику, Посмыш провела несколько лет в Биркенау и Равенсбрюке.

Если в самом начале XX столетия у евреев были сомнения в пользе звукозаписывающих устройств, допускавших тиражирование еврейской музыки, то сегодня мы должны поставить производителям граммофонов памятник. За то, что сохранили живые голоса идишского мира, уничтоженного 80 лет назад.

Шварцману и в творчестве, и в жизни была присуща бесконечная доброта  —  ​так добры бывают люди, нашедшие свое счастье. И странно было бы иначе: он  ​занимался тем, что выбрал в юности, 70 лет прожил с любимой женой — ​Татьяной Домбровской. Они были коллегами по «Союзмультфильму», познакомились в конце 1940-х. Говорят, старуха Шапокляк отчасти срисована с ее матери.

Еврейский музей и центр толерантности в Москве открыл новые пространства:  ​кино- и лекционный зал, а главное  —  ​ценнейшую библиотеку. Здесь будет предоставлен свободный доступ к важнейшим еврейским книжным собраниям, существующим в России. Главной же составляющей музейной книжной коллекции стала Библиотека Шнеерсона , ​собиравшаяся с XVIII века и до 1917 года принадлежавшая династии любавичских цадиков.

Сериал показывали только на Западе — никто о нем не слышал ни в СССР, где еще в середине 1960‑х авторам «Обыкновенного фашизма» запрещено было употреблять слово «еврей», ни в ГДР, где после строительства Берлинской стены власть заявила, что все нацистские преступники остались в Западной Германии, а на востоке их якобы нет. Соответственно бороться было не с кем и не за что, хотя как раз в ГДР бывшие нацисты жили, не опасаясь возмездия.

Выставка Гриши Брускина «Смена декораций», которая должна была работать в Новой Третьяковке до июля, впечатляла прежде всего своей уместностью  ​здесь и сейчас. Проекты разных лет, объединенные в этот застывший театр, по сути оказались провиденциальны. Кажется, они объясняли происходящее, разворачивая перед нами бесконечные визуальные словари. Однако на этой неделе выставка неожиданно закрылась. Всем, кто успел или, к сожалению, не успел ее посмотреть, предлагаем интервью с художником по мотивам этой выставки.

Фуртвенглер не был ни нацистом, ни пособником. Он не приветствовал приход к власти Гитлера, и в 1933-м отправил Геббельсу письмо, возмущаясь изгнанием из немецкой музыки евреев. Не то чтобы он любил инородцев — судя по письмам, не слишком. Но музыка была ему дороже. Наивно веря в возможность разделения музыки и политики, маэстро не знал — а позже, видимо, не хотел знать — о лагерях смерти, упиваясь собственной трагедией — немца в уничтоженной Германии, опозоренной на долгие годы стране...

Это, пожалуй, впечатляет в их судьбах больше всего: каждая биография — история успеха, достигнутого после ужасов гетто и лагерей. Как будто, выжив, они не могли остановиться и продолжали карабкаться вверх. А может быть, как раз благодаря исключительной воле к жизни и спаслись. Десятки фотографов из более чем 30 стран приняли участие в долгоиграющем международном фотопроекте, посвященном выжившим в Катастрофе.

Это сейчас маленькие независимые труппы, возникающие в Тель‑Авиве и Иерусалиме, ставят авангардные постановки, востребованные международными фестивалями. Но в конце 1980‑х — и много лет после — ничего подобного не было. Тысячи новых репатриантов, включая интеллигенцию из Москвы, Ленинграда, других крупных городов почти распавшегося уже СССР, нуждались в зрелищах того уровня, к которому привыкли. И Евгений Арье этот уровень обеспечил. Его спектакли воспитали новые поколения режиссеров и зрителей — в каком‑то смысле он создал современный израильский театр.