Знали наши мудрецы: если убить Страсть к разврату, то куры не будут нестись, амебы — делиться, рыбы — метать икру, птицы — петь, женщины — рожать. Мир, созданный Г‑сподом за шесть дней, будет разрушен. Ведь Б‑г «сотворил человека по образу Своему, по образу Б‑жиему сотворил его, мужчиной и женщиной сотворил их. И благословил их Г‑сподь и сказал им: “Плодитесь, размножайтесь и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всякими животными, пресмыкающимися на земле”».

Мне не хотелось быть местечковым мальчиком, который «сапогом отброшенный бессилен» и молит погромщиков о пощаде. Но я знал, что этот мальчик я и есть, что здесь и сейчас в Москве всякое дерьмо может унизить и даже избить меня безнаказанно (это случалось раз от раза). Сокурснику моего отца по одесскому Политеху, сделавшему в Сибири успешную карьеру и заглянувшему к нам домой, я сказал, что поэма бездарна. «Да ты сам бездарен, дружок», – прозвучало в ответ.

Зло не есть недостаток добра, как полагали неоплатоники, но его избыток, результат произвольного деления клеток. Уже Аристотель утверждал нечто подобное, призывая к умеренности. И в самом деле, зло — это свобода, доходящая до оскорбления, равенство, отрицающее таланты, братство под руководством Большого Брата. Но более всего зло — это фантазия, не стесненная разумом. Пока разум спит, фантазия рождает чудовищ, производит пошлый и злобный бред. И, поскольку фантазия может быть и доброй, и злой, она связывает добро и зло волшебной цепью, как в романе‑эпопее Толкина «Властелин колец»...

Найти уют в истории вообще было трудно, повсюду меня настигало мое еврейство: дымились развалины сожженного Храма, местечковые евреи в грязных лапсердаках перепрыгивали через лужи, беседуя о погромах и ценах на хлеб... С недавних пор история сама нагнала меня, она происходит здесь и сейчас при полном свете дня. Во мраке осталось только будущее.

«Неисцелимыми» были почти все английские и американские интеллектуалы межвоенной поры: и Элиот, и Паунд, и даже Вирджиния Вулф, без памяти любившая своего мужа‑еврея, что не мешало ей изменять ему с женщинами и мужчинами, а также писать антисемитские рассказы и очерки. В некотором смысле «неисцелимым» был и сам автор «Набережной неисцелимых», но об этом мы сейчас умолчим…

Манфред Хербст, герой романа Шмуэля‑Йосефа Агнона «Шира», «по колено в крови» воевал за свое немецкое отечество в Первой мировой войне, прозванной также Последней и Великой. Вернувшись, увлекся византийской историей и написал книгу в 600 страниц об утвари храма Cвятой Софии в Константинополе во дни Льва III Отступника, императора исаврийской династии. Страдания русских евреев тем временем тронули его душу. Он стал сионистом и переселился в Иерусалим, где в 1925 году открылся Еврейский университет.

Он никогда не войдет в Землю обетованную, Леопольд Блум. Как не вошел в нее Моисей, наказанный Б‑гом за не очень понятный грех. Сионистская листовка, подобранная в мясной лавке (свинина всегда в продаже!), скомкается в кармане и упадет в грязь. Из рабства в рабство по улицам Дублина, описанным с топографически навязчивой точностью, по морю, названному греческим словом таласса, будет скитаться он в надежде увидеть «дым отечества», берег родной Итаки.

Из встречи Моисея с Платоном родилось время, подобное притче, — то есть собственному подобию. Оно начиналось, когда дымились развалины сожженного римлянами Храма, когда будущее различалось с трудом, а настоящее казалось застывшим в объятиях «империи зла» — могучего Рима.

Последняя остановка — Ур Халдейский, родина Авраама. Мессия действительно здесь родился, но давно умер, а коробка с дарами украдена хитрым неаполитанцем… Единственный смысл, который можно отсюда извлечь, — полное отсутствие смысла. Быть может, стихи Мандельштама нам помогут? «Была ли у Мандельштама жизнь?» — спрашивал Пазолини в книге «Описание описаний». И что это за жизнь, если она «не принадлежит к “человеческой традиции”, в которой мы чувствуем, насколько другие жизни подобны друг другу»?

В ужасе смотрел Киплинг, как застаивается в Иерусалиме высокомерная неперебродившая кровь одетых в меховые шапки бородатых раввинов и пахнущих одеколоном королей Голливуда (их пальцы унизаны перстнями…) Эту кровь Израиль унаследовал от праотца Авраама, прогнавшего рабыню Агарь по наущению Сарры, сварливой жены. И теперь «обремененные язычники», то есть британцы, должны были решать спор между потомками Агари и потомками Сарры, арабами и евреями. И поскольку британцы не смогли или не захотели с триумфом вернуть в Иерусалим «нелюбимую, но хранимую каким‑то Богом нацию», теперь Израиль был враждебен им.

Долгие годы судьба евреев была связана с необозримой Русью, с ее «мужиками». Разорвать эту связь легко и просто всем, кроме гуманитариев... Удивительным образом, чем страшнее и тягостней судьба России, тем крепче эта связь. Невозможно писать на английском языке для американских журналов статьи о мудрецах Талмуда, когда почва под ногами колышется и расходится, приводя в движение звенящий русский стих.

Когда еврейского историка Семена Дубнова полицаи уводили на смерть, он кричал на идише: «Евреи! Записывайте, всё записывайте!» Я могу представить себе еврея‑экскурсовода‑экспоната в пражском «Музее вымершей расы» (в планах Гитлера было и такое). Вероятно, этот еврей будет заботиться о сохранности средневековых рукописей и о квартальной премии. И кажется, сейчас мы живем именно в таком режиме — в музее культур, обреченных на смерть. Единственное, что нас ограничивает, — отсутствие смысла.