После успеха «Техасской резни» меня прозвали «королевой ужасов» и начали пачками присылать сценарии, чему я совсем не была рада. Если бы мне вдруг пришлось до конца жизни работать в одном‑единственном жанре, я не задумываясь выбрала бы документальное кино.

Среди почитавшихся в Египте персонажей — библейский пророк Даниил, сын библейского праотца Яакова от Рахили Иосиф и архангел Гавриил. На выставке рассказывается о повседневной жизни и погребальных ритуалах, представлениях о потустороннем мире и различных типах синагог. Выставку открыли еще в прошлом году, но замена ряда экспонатов и появление новых вещей — хороший повод сюда вернуться. 

Эта книга — территория моей личной свободы. Это своего рода диалог с моей семьей, моей страной и моим народом, история отношений, но, как в любых личных отношениях, ты всегда можешь сказать «нет». И поэтому я говорю «нет», она не будет опубликована в Израиле на иврите. Но теперь вы можете прочитать ее на русском.

Пастельный розовый, приглушенная терракота, все эти мягкие и нежные тона были явно придуманы художником — не было в советской стране в 1960‑е розовых заборов и быть не могло. Как не могло быть красной двери — одной из самых знаменитых работ Рогинского, происходящей тоже из частной коллекции — знаменитого собрания Леонида Талочкина, переданного год назад в Третьяковскую галерею.

Я счастлив, что показал новый типаж еврея из Нью‑Йорка. Я и сам не раз играл сильных мускулистых евреев, вспомните хотя бы Зуся Бельского в «Вызове» Эдварда Цвика. Трое братьев Бельских спасли столько же евреев, сколько Оскар Шиндлер. Только о Шиндлере знает каждый школьник, а о лесных братьях‑партизанах почти никто.

В 1928‑м оба отправятся в командировку во Францию и там расстанутся. Фальк задержится в Париже и в Москву приедет лишь в 1937‑м, а Идельсон вернется через год, поселится в гигантской мастерской «невозвращенца» и в 1931‑м выйдет за Лабаса (1900–1983). Этот семейный союз трудно назвать идеальным — она будет продолжать переписку с Фальком, который окажется ей необходим.

Выставка 63‑летнего художника из Тель‑Авива Моше Нинио скромна по количеству работ — их всего две, но не по их качеству. Обе отсылают к 1960‑м годам, одна посвящена стеклянной клетке, в которой во время процесса 1961 года находился Адольф Эйхман, другая — выступлению пять лет спустя израильской певицы Эстер Офарим на немецком телевидении, где она исполнила песню «Morgen ist alles vorbei» («Завтра все закончится»).

Безмятежный корабельный рок‑н‑ролл соседствует с предельными яростью и нежностью разнонациональных обитательниц женского барака, остановившихся на узкой границе между жизнью и смертью. Польская и русская песни — самое красивое, что есть в опере. А самый пронзительный момент — баховская Чакона, сначала совсем цитатная, но постепенно ее заволакивают колкие диссонансы ХХ века.

В общественной жизни Шотландии евреи играли важную роль, многие из них были фермерами и художниками, докторами и юристами, учеными и парламентариями, они выпускали виски и шили килты. Не так давно по заказу раввина Мендла Джейкобса из Глазго появился «кошерный тартан», символизирующий еврейский «клан», он сертифицирован Шотландским управлением тартана.

Рихтер смазывает изображение, превращает холст в рябь черно‑белых помех. Вкрапляет в них зеленые и красно‑малиновые всполохи. Он пишет то и о том, что почти невозможно представить себе, если ты не свидетель. Но отстранение, остранение воздействуют эмоционально. Рихтер не дает ответов — он задает вопросы, в этом полагая свою роль.

Кречмер увлекалась идеями «нового зрения», направления в фотомысли, теоретики которого сближали фотографию с архитектурой и кино, видели в ней возможность приобщиться к новому переживанию пространства, иначе взглянуть «на окружающую среду и на свою жизнь», избавиться от традиционных живописных форм выражения. В ходу был поэтичный термин «архитектура света», точно определявший стоявшие перед новым искусством задачи.

Зельдин был абсолютный актер актерыч, в старом, театральном, чеховском понимании этой формулы — «Как меня в Харькове принимали, батюшки мои!» Мечтал о военно‑морском училище — но глаза подвели, хотел танцевать в балете — не взяли. «Может, и к лучшему», — говорил он. И полвека не сходил с олимпа — не как старые великие мхатовцы, а так, как мог он один.