Достоевский может считаться евреем по своему психологическому типу и творчеству в гораздо большей степени, чем русским. Его книги — куда более скорбные, желчные, а, главное, много более нервно-рефлексивные, чем положено нормальному русскому писателю. Он смотрит на свежий, сильный, пьяно-веселый русский мир горящими, больными, запуганными, измученными, злыми глазами. Так не может смотреть на свою страну истинно русский человек, — каким бы умным и тонким он не был...

Нацисты употребляли термин «гетто» неохотно — иногда эксплуатируя его в целях пиара, словно всего лишь возрождали почтенный христианский институт, а в других случаях используя как этакое оправдание для применения все более жестоких мер. Некоторые нацистские лидеры, такие, как обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, вначале выступали против геттоизации, опасаясь, что гетто для евреев — естественная среда обитания, из которой они будут черпать силы.

«Этот парень из‑за океана пришел к нам без микрофона, без аффекта и изящества. Он ел с нами пайки и спал в спальном мешке. А потом я впервые услышал: “Возлюбленный, возлюбленный, возлюбленный, вернись ко мне...” Он написал эти строки о нас, он назвал нас братьями. Это был замечательный стих, он повторил его несколько раз, внося небольшие изменения. Эти слова запечатлелись в моем сердце...»

2 ноября исполнилось 100 лет со дня рождения поэта и переводчика Александра Ревича. В 2004 году Александр Михайлович дал большое интервью журналу «Лехаим». Сегодня мы снова публикуем беседу Татьяны Бек с Александром Ревичем.

В 1648–1649 годах казаки Хмельницкого, до сегодняшнего дня считающиеся на Украине национальными героями, нападали главным образом на польских землевладельцев, которые безжалостно угнетали их. Для восставших «нападение на евреев», которые часто были правой рукой шляхтичей, «было вторичной задачей», но и их из виду не упускали. Зато крестьяне, присоединившиеся к восстанию после его начала, «были настроены к евреям крайне враждебно и винили их в своих повседневных проблемах», поэтому они были рады возможности убивать евреев.

Рот, выросший в Ньюарке, в Викуахике, еврейском местечке, окруженном другими этническими анклавами, был способным, но не сверходаренным, хорошим мальчиком, притом упрямым. Много лет спустя Рот будет размышлять о «...тяге к нравственным исканиям, которую я впитал в своем еврейском детстве». Здесь мы видим не оставлявшую Рота всю жизнь одержимость темой табу и их нарушениями. Рот от романа к роману словно проигрывал заново подростковый бунт, попирая этические нормы — еврейские и прочие.

Если бы он жил в Америке или Европе, он был бы признан, как писатель ранга Сола Беллоу или Филипа Рота. Но он жил у нас: до Сталина, при Сталине и после Сталина. «Голодая, люди благодарили его за сытость. Погибая от его руки, выкрикивали здравицу в его честь. Этому я был свидетель. И этого я не могу понять. Истории нельзя задавать вопрос: что было бы, если бы?.. Она всегда закономерна. Что было, то было — она рассуждает только так. Не надо мне этой закономерности. Я хочу знать, что было бы, если бы этого не было. И что будет».

Нацистский офицер и патологический лжец с гангстерскими замашками Йозеф Мейзингер по пути на эшафот коварно навредил своему заклятому врагу. Мейзингер ополчился на противника нацистов Вилли Фёрстера, токийского фабриканта, родившегося в Германии, — и обвинил его в соучастии в своих многочисленных преступлениях нацистского толка. В результате Фёрстер, хотя при иных обстоятельствах его, возможно, восславили бы как «японского Шиндлера», стал жертвой клеветы и был почти начисто забыт, а его свершения на десятилетия скрыла завеса наветов.

Не ловкость рук, а сплошное мошенство: Харари назначает себя объективным наблюдателем, не зависящим от времени, пространства и предрассудков, и вместе с тем высказывает, по сути, непроверенные, узкие, субъективные взгляды касательно истины, мира и истины о мире, в котором компетентность, объективность и информация априори важнее воображения, субъективности и творческих способностей.

Дер Нистер пишет «свою книгу», лепит судьбы ее персонажей — энергия развития страны, в частности, ее еврейской части, пишут его биографию, лепят судьбу. Для нас, знающих историю ЧК и Гулага, складывавшуюся заодно с историей нравственной коррупции нового общества, нет сомнений в том, что годы берлинского и гамбургского периода не могут не отозваться позднейшими репрессиями. Так же как связь с эмигрантом Шагалом и близость с видными фигурами будущего Еврейского комитета.

Бегемоты в советские времена заботливо оберегали евреев от партийно‑государственной и дипломатической карьеры, от карьеры в армии и спецслужбах, от участия в создании средств массового поражения и массового оболванивания, не пущали, за что честь им и хвала, на совет нечестивых. Одним словом, оберегали от мерзости.

У героя нет никакого того света, он в него не верит. На следующий день после бар-мицвы он прекращает относиться к иудаизму всерьез и с тех пор не переступает порога синагоги. Религия стала для него ложью, любая религиозность выглядит детским суеверием, младенческим лепетом, надувательством со смертью, Б-гом или изношенными фантазиями о небесах.