«В этом фильме я сделал смешными нацистов и их нелепую идеологию» , — так отвечал Любич критикам, которые сочли его легкость и блестящее остроумие признаками дурного вкуса. Вероятно, «Быть или не быть» не оставит в культурной памяти такой же яркий отпечаток, как «Касабланка», его не будут так же цитировать, но его основной посыл — противостояние нацизму и дух сопротивления — столь же силен. А еще он намного смешнее «Касабланки» — а смех, как говорил Феликс Брессарт (от лица режиссера), это вам не кот начихал.

Значит, были такие — пилигримы. В общем, люди с пряжками и чудны́ми шляпами. Они были жертвами религиозных предрассудков, тогда их было не меньше, чем сегодня. И вот, после долгих притеснений, вроде града и лягушек, они сорок дней бродили по пустыне без еды, ели только черствый хлеб и в конце концов переплыли через Красное море на «Мэйфлауэре» — назывался так же, как у нас отель.

В «Касабланке» полным‑полно еврейских актеров, бежавших от нацистов, — точь‑в‑точь как в самой Касабланке было полным‑полно еврейских беженцев, застрявших после падения Парижа в «неоккупированной немцами части Франции» в надежде перебраться через Португалию в Новый Свет. Но в фильме слово «еврей» не звучит ни разу: ради сохранения боевого духа американских войск нельзя было допустить, чтобы американцы заподозрили, будто сражаются хотя бы отчасти и за европейских евреев.

История начинается на Крите, который тогда назывался Кандией и с 1204 по 1669 год был колонией Венеции. В ту эпоху Венеция правила морями. Документы местной еврейской общины, датированные 1228–1583 годами, указывают на наличие удивительно стабильной элиты, состоявшей из людей с такими фамилиями, как Капсали и Дельмедиго. Несколько веков они правили Критом. К этим семействам во времена нашей истории относились Йеуда Дельмедиго и Элияу Капсали, а сама история начинается с Касти, дочери того самого Йеуды Дельмедиго.

Полнейший шлимазл и недотепа в кино, в жизни Вуди Аллен всегда успешен. В школе играл в бейсбол и баскетбол, имел бешеный успех благодаря шуткам и карточным фокусам. Но в его рассказ о детском лагере — «когда меня отправили в многоконфессиональный летний лагерь, я был жестоко избит детьми всех рас и религий», — почему‑то верится легко.

Хотя в его жизни было немало драматических моментов и героических поступков, настоящей знаменитостью писатель, этнограф и русский революционер по духу С. Ан‑ский стал в день его похорон. Ан‑ский долго и безуспешно добивался, чтобы его пьесу «Диббук» поставили, и наконец нашел подходящего партнера в лице Варшавского отделения Виленской труппы. Но через несколько недель Ан‑ский умер от сердечного приступа. Проводить его в последний путь пришли около 80 тыс. человек.

Выставка вытаскивает из советского искусства самое комплиментарное, что оно имело сказать о евреях. Например, персонажа Зиновия Гердта из «Места встречи изменить нельзя». Жаль, что не нашлось места для менее известного, но более важного для Гердта, по его собственным словам, фильма «Я вас дождусь...». Он сыграл там старика, потерявшего в войну всех. На вопрос, как его зовут, старик отвечает: «В том‑то и дело, что Аркадий Лазаревич».

Еврейский юмор — это духовный продукт Восточной Европы. Весьма вероятно, что противоречия между процессом общего освобождения, с одной стороны, и антисемитизмом — с другой, вылились в конфликт. С одной стороны, в еврее глубоко укоренена внутренняя преданность культуре Талмуда и раввинистической традиции. С другой — современный еврей может открыто отвергать Талмуд как интеллектуально неприемлемый.

Фильм не о евреях как носителях особых качеств, отличающих их от других. Фильм — о качествах, присущих всем, но когда они проявляются у евреев, то выражены заметнее, чем у остальных. Неудовлетворенность выпавшей судьбой, желание ее изменить, склонность к протесту. Склонность аггравировать, отягчить обстоятельства, увидеть за ними нечто другое, открыть спрятанную в них неправду, чей-то дурной замысел.

Самым сильным обвинением в адрес сионизма, по словам Гершома Шолема, были слова немецко‑еврейского философа Германа Когена: «Эти ребята просто хотят быть счастливыми». Может быть, именно это имел в виду Идельсон, превращая хасидскую мелодию в сионистский гимн. Но музыка подчиняется собственным законам. В конце концов, «Хава нагила» превзошла свое мистическое восточноевропейское происхождение и новое переосмысление в османской/британской Палестине и превратилась в универсальный символ еврейского счастья.

И действительно, все они — как множество Эстрагонов и Владимиров: они должны действовать, но не могут; не могут действовать, но должны. Удивительно ли, что при попытке повеситься у них спадают штаны? Но даже в 1979 году оказалось, что трагикомедия о Холокосте воспринимается нормально лишь при условии, что в ней нет ничего комического.

Слово «гетто», вернувшись кружным путем в родной город, сменило первоначальное узкоконкретное значение «венецианский медноплавильный завод» на новое, широкое, — стало обозначать в других городах «принудительно изолированный и огороженный еврейский квартал», не имевший никакого отношения к медноплавильному производству, и, в конце концов, в Венеции тоже стало употребляться в этом обобщенном значении.