Проверено временем

Судьба, продиктованная войной

Елена Докс, Эдуард Докс 19 июня 2020
Поделиться

Светлой памяти нашей бабушки Лидии Ефимовны Трактирщик

Ты рождаешься в своей стране и думаешь, что это твоя земля и ты проведешь на ней всю жизнь. Но судьба порой распоряжается иначе. Война разрушает все мечты и забрасывает тебя в чужой край, где приходится жить вдали от своих родных. Единственной связью с ними на долгие 40 лет становятся только письма. Лидии Трактирщик пришлось пережить все это, и она мечтала, чтобы ее дочь никогда с ней не разлучалась. Но судьба распорядилась по‑иному. История повторилась… Лидия Трактирщик поделилась своими воспоминаниями.

Вещи должны были остаться нетронутыми

Я родилась в Кымпулунге, небольшом живописном городке в Румынии. В 1941‑м мне было 18 лет. 28 октября 1941 года вышел приказ выслать всех евреев из нашего города. Одну из наших пяти комнат сразу занял начальник полиции. Он сказал, что все вещи в квартире должны остаться нетронутыми, можно взять только самое необходимое, по 25 кг на человека. Всю ночь я упаковывала то, что можно было взять. А наутро на станции нас ждал товарный вагон для транспортировки скота. Папа заплатил рабочим, и его очистили от навоза. Вот в этом битком набитом людьми вагоне без окон, без воды и туалета нас заперли, и так мы ехали трое суток до Атак. В пути люди сходили с ума, умирали. Когда мы прибыли в Атаки, узнали, что всех местных евреев убили. Мы видели в разграбленных домах надписи на идише «Евреи, прочтите по нам кадиш!» и «Отомстите за нас!»

Депортация евреев Кишинева. 28 октября 1941.

За швейцарские часы и золотое кольцо немец отвез нас в местечко

По сути, все держалось на мне одной: папа был после операции, у мамы больное сердце, еще сестра‑инвалид и 9‑летний братик. Я единственная, кто мог нести вещи и что‑то делать. Нужно было срочно перебраться через Днестр в Могилев‑Подольский. Мост был разрушен. Паром был всего один, а людей на берегу стояло столько, что глазами нельзя было охватить. Папа курил, и за папиросы паромщик перевез нас на тот берег без очереди. Была страшная холодина. Нужно было искать ночлег и укрытие. Всех евреев сгоняли в лагерь. На несколько ночей удалось снять комнатку, за которую мы платили по 40 марок в сутки. А потом папа нашел немца с машиной, который согласился перевезти нас в Джурин. Папа тогда отдал свои швейцарские часы «Омега» и мое золотое кольцо. Так мы попали в еврейское местечко. Там был раввин Каральник, который нас приютил. Нас поселили в маленькой комнате без печки. А морозы были все страшнее, наступала та самая холодная зима 1941‑го. И на мне только туфли… Мы смастерили маленькую жестяную печку и топили ее. Я ходила с папой в лес за дровами, ноги мои были все в страшных ранах. Потом Кива, ставший впоследствии моим мужем, предложил нам комнату в своем доме, более просторную, чем та, где мы жили раньше. Он был партизаном и помогал нам продуктами и деньгами. Евреев, депортированных с Буковины, поместили в неотапливаемой джуринской синагоге. Люди умирали от холода, голода, тифа, у всех были вши. Трупы вывозили возами. Страшно вспоминать, что творилось. Я сама переболела тифом, но смогла выкарабкаться.

Лидия Трактирщик с мужем Кивой и дочерью 1950–1951.

Румыны могли расстрелять за проступок, но был шанс выжить

Был страшный голод, нам нечего было есть. Однажды к нам поселили еврейскую девочку, которую спас немецкий капитан. Он спас ее от расстрела в Немирове, когда она уже стояла надо рвом, и привез в Джурин, так как там не убивали евреев. Румыны в отличие от немцев не устраивали массовых убийств. Они сгоняли нас в гетто, заставляли работать, могли и расстрелять в качестве наказания за проступок, но был шанс выжить, Этот немецкий капитан часто навещал девочку и привозил продукты. Как‑то раз он сказал, что едет в Румынию и может привести нам что‑нибудь. Мы дали ему адрес нашего брата в Бухаресте, который через этого капитана передал деньги. Тогда мы смогли снять квартиру получше и купить продукты. Украинцы очень нам помогали. Они даже говорили на идише. Когда нас сгоняли на работу в поле, именно они меня научили копать картошку и выносить ее, чтобы не заметили полицаи. Благодаря этой картошке и кислым яблокам нам удалось выжить.

Справка о депортации Лидии Трактирщик во время немецкой оккупации из Румынии в 1941 году в село Джурин.

«Пиши маме, как в Москву!»

В 1944 году в местечко пришли русские — это было счастье. Они были поражены, увидев живых евреев. Отступавшие в спешке эсэсовцы не успели с нами расправиться. В 1945 году мои родители, брат и сестра вернулись в Румынию, а я осталась с Кивой, за которого вышла замуж. Думала, что потом смогу выехать в Румынию, но советская власть закрыла границы, и я осталась на 10 лет в этом местечке вдали от своей семьи. В 1948‑м вся моя родня репатриировалась в Израиль. Единственной связью между нами были письма. Однажды мужу сказали, что уволят с работы, если я не прекращу писать в Израиль. А мне так важны были эти письма от мамы! Я так радовалась каждому письму и за каждое платила почтальону. Помню, приехали энкаведешники. Меня вызвали и спросили, с кем и зачем я переписываюсь. Я стала рассказывать им свою историю, хотя страшно боялась, что меня посадят. И все же сказала им про письмо мамы, где она спросила: «Доченька покажи мне еще одно государство, где дочке запрещают писать своей маме?!» Они спросили, как мне живется и не нуждаюсь ли я. Я ответила, что у меня все хорошо. После этого они мне сказали: «Пиши маме в Израиль, сколько угодно, как в Москву!»

Лидия Трактирщик с дочерью. 1950–1951.

Когда я увидела своих, упала в обморок

Только в 1972 году, когда родителей уже не было, я смогла увидеть сестер и братьев. В СССР вышел закон, позволяющий посещать могилы родителей за границей. Мой папа был похоронен в Румынии. Мы с дочкой смогли поехать туда по приглашению, и моя родня из Израиля тоже прилетела в Бухарест. Я помню эту встречу, как сейчас: когда я увидела их через столько лет, увидела подтянутых израильских летчиков, я упала в обморок и не смогла сразу прийти в чувство. Мы много общались, и все не могли наговориться. Когда пришло время возвращаться, на вокзале я не могла ни слова сказать по‑русски. Меня спрашивает проводница о чем‑то, а я не могу вымолвить ни слова. Только потом, когда пересекали границу, ко мне понемногу стала возвращаться русская речь.

Лидия Трактирщик с внуком. Винница. 1980.

«Я однажды уже уезжала без багажа», — сказала я начальнику таможни

В 1979‑м, после того как вся семья «созрела» ехать, мы с мужем получили разрешение на выезд, а дочери с семьей отказали. Я когда‑то пообещала себе, что не оставлю дочь одну, как когда‑то осталась я. Мы ждали до 1980‑го, была Олимпиада в Москве, и закрывались границы для евреев. Мы решили ехать, надеясь, что детей выпустят к нам, — нужны были близкие родственники в Израиле. Уезжали с болью в сердце. В киевском аэропорту не принимали наш багаж — специально изготовленные ящики, по словам таможенников, не подходили. Хотя я отдала им последние 500 рублей, они требовали заменить ящики. Я сказала начальнику таможни, что однажды, во время войны, мне уже приходилось уезжать без ничего и из благополучного СССР я уеду точно так же. После этих слов он вдруг велел подчиненным принять наш багаж. Потом нас раздели и проверили, не вывозим ли мы что‑то ценное.

История повторилась

Приехав в Израиль, мы попали в Нагарию на севере страны. Через пять месяцев начала работать с детьми. Благодаря им я усвоила иврит — нужно было читать сказки. А на заработанное посылали посылки детям — они остались без работы. В 1982 году началась война в Ливане. Когда север страны обстреливали ракетами, приходилось сидеть в бомбоубежищах. Я состояла в комитете матерей, дети которых были в отказе, обращалась к разным чиновникам, даже встречалась с министром Моше Аренсом. Только в 1987‑м, при Горбачеве, после восьми лет отказа дети приехали к нам. Это был самый счастливый момент в моей жизни.

Лидия Трактирщик с дочерью, внуком и правнуком. 2017.

Бабушка Лида скончалась 14 апреля 2020 года — ровно через месяц после своего 97‑летия. Подобно тому, как она выходила победительницей из всех сложных ситуаций, даже покидая наш мир, она сумела обойти нынешнюю пандемию. Мы, и внуки, и правнуки, всегда будем гордиться нашей смелой и решительной бабушкой Лидией Ефимовной Трактирщик, прожившей непростую, но достойную жизнь. Да будет благословенна память о ней!

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Мое военное детство

Мои воспоминания о войне начинаются с того, что жильцы нашего дома стали по очереди дежурить на крыше нашего неказистого строения в ожидании фугасов, сбрасываемых с немецких самолетов. Дежурные должны были как можно скорее забросать их песком. Песок привозили к домам на грузовиках. Всем жильцам, включая детей, раздали специальные совки и небольшие мешки. Мы заполняли мешки песком, и дежурные на веревках поднимали их на крышу. Для несмышленых детей это было интересным приключением. Мимо нашего двора проносили огромные аэростаты для защиты от воздушных налетов.

Елена Ржевская, военный переводчик

Поскольку сейфа под рукой не оказалось, хранить зубы Гитлера, сложенные в коробку то ли из‑под парфюмерии, то ли из‑под дешевых ювелирных украшений, командир группы поручил Елене Каган. Добавив, что она головой отвечает за содержимое коробки, в которой находилось единственное стопроцентное доказательство идентичности обгорелого трупа, обнаруженного во дворе рейхсканцелярии, и Гитлера. «Весь этот день, насыщенный приближением Победы, было очень обременительно таскать в руках коробку», — вспоминала Елена Моисеевна.

Долгий путь домой

«Что же это? — подумал я, — неужели мышка меня учуяла? Как такое может быть, если я еще не родился?» И тут мне пришла в голову мысль: возможно, мое «ничто» обросло плотной оболочкой запахов, которыми пропитан воздух в вагоне: солдатского потa, отрыжки и пуканья, засаленного духa солдатских мундиров и запахa гуталина, которым они натирают свои сапоги, парaми подгоревшего котла с кашей и резкого чадa от пожаров, который в последнее время начал все настойчивее просачиваться сквозь щели вагона.