Материал любезно предоставлен Tablet

Когда‑то  эти передвижные рынки занимали центральное место в жизни иммигрантов в американском городе, но в конце концов от них отказались. Однако теперь они возвращаются в более современном варианте.

В 1960‑х посетители Еврейского музея на Пятой авеню в Манхэттене уже привыкли видеть в его залах как новейшие произведения современного искусства, так и старинные предметы, используемые в еврейских обрядах. Но фотографии ручных тележек? Они‑то тут явно ни к селу ни к городу!

И все же посетители восторженно ахали над изображениями этого скромного предмета, который стал музейным экспонатом на мультимедийной выставке об истории Нижнего Ист‑Сайда «Врата в Америку». Те, кто помоложе, глазели на это передвижное приспособление уличных торговцев, будто на древний артефакт, добытый археологами; оно и неудивительно, ведь эта конструкция из дерева и металла размером 1,2 метра в ширину и 2,4 метра в длину давным‑давно ушла из обихода.

Но другие посетители, особенно те, кому довелось жить в иммигрантских кварталах, увидели в тележке разносчика нечто родное — вовсе не далекое, а близкое. Вещественное доказательство громадных достижений американского еврейства, свидетельство их продвижения вверх по социальной лестнице, а вдобавок и разительных изменений городского ландшафта.

Тележки разносчиков — в Старом Свете вещь обиходная — когда‑то были привычными в городских иммигрантских анклавах по всей стране. Ими кишела Максвелл‑стрит в Чикаго, да и Нью‑Йорк в начале ХХ века, где армия «тележечников» (по большей части сосредоточенная в Нижнем Ист‑Сайде) насчитывала несколько тысяч человек. Иногда на одной и той же улице в центре выстраивались вереницы ручных тележек, превращая ее в импровизированный рынок под открытым небом.

В послевоенной Америке тележки разносчиков в конце концов практически исчезли, их вытеснили сверкающие супермаркеты, где товар аккуратно разложен на вместительных стеллажах, а от богатого ассортимента глаза разбегаются. Исчезновение — многие даже сказали бы ликвидацию — торговли с тележек обусловили рост благосостояния, новые тенденции в поведении потребителей, рьяная забота об общественной гигиене и усиление контроля муниципальных властей над уличной жизнью.

История это важная, а также абсолютно узнаваемая для тех из нас, кто сталкивался с реакцией по принципу «только не у меня во дворе» при разных городских преобразованиях. Совсем как сегодня, на рубеже XIX–XX веков общественно активные горожане из среднего класса не слишком благосклонно воспринимают людей, обычаи и вещи, способные нарушить их покой. Хотя разносчики с тележками редко забредали — если вообще забредали — на их красивые, обсаженные деревьями улицы, тамошние обитатели все равно считали их угрозой или, того пуще, общественным злом. Винили передвижной рынок и тех, кто перемещал его на своих тележках, в распространении микробов, «заражении атмосферы» и загромождении улиц. А еще сетовали на шум, вонь от «гниющих овощей» и сокращение «пространства для детских игр».

От «досаждающих» ручных тележек следовало отделаться. Их противники надеялись: тележек поубавится, если на каждую без исключения придется выправлять лицензию. Но план вышел боком. Вместо того чтобы сократить количество тележек, он только расплодил их, породив новый бизнес: лицензии сдавали в аренду за деньги (примерно то же самое делают владельцы лицензий на таксомоторные перевозки).

Тогда попытались ограничить время пребывания торговца с тележкой в одной точке — обязать его каждые 10 минут менять место — и даже поручили полицейским засекать время. Этот непрактичный план тоже не сработал: тележек развелось столько, что не уследишь, да и у полицейских были более серьезные и срочные дела, чем гонять туда‑сюда разносчиков. Все эти сработанные, как и тележки, наспех инициативы упускали из виду суть дела: тележки прочно угнездились в экономике городских этнических меньшинств и убрать их целиком и полностью было невозможно.

Собственно, в то время лишь горстка сторонних наблюдателей понимала, что тележка — вовсе не помеха и тем паче не рассадник антисанитарии, как бы ее ни честили. Те, кто тонко разбирался в экосистемах иммигрантской жизни, сознавали, что уличный передвижной рынок улучшает жизнь бедных иммигрантов: делать покупки удобно, продукты свежие, цены сходные и, что, пожалуй, самое важное, дает возможность улучшить свое экономическое положение.

Поскольку ассортимент на тележках был широкий: в основном продукты, но также обувь, фартуки, халаты, брюки, подвязки, утварь и посуда, — все изобилие Америки становилось доступно для иммигрантской бедноты. Содержимого тележек, по наблюдению некого журналиста «Балтимор сан», «хватило бы, чтобы открыть полноценный и немаленький универмаг».

Также покупать с тележек было удобно — никакой нервотрепки для матерей, ведь иначе, чтобы запастись провизией, пришлось бы оставлять детей без присмотра. «Прямо перед ее домом, — заметил в 1902 году сторонник передвижных рынков, суперинтендант Образовательного альянса Дэвид Блаустейн, — стоит тележка, снабжающая всем, что ей нужно». Причем покупать можно понемножку, насколько позволяют средства, и хорошенько поторговавшись: цены у тележечников не были фиксированными. Быстрый товарооборот в силу того, что нераспроданный товар негде хранить, гарантировал свежесть продуктов и давал покупателям возможность приобрести два‑три банана, а не целую гроздь.

Иммигрантам, у которых было плохо с начальным капиталом и еще хуже с английским, а также временно безработным тележка помогала так ли, сяк ли прокормиться, что еще более упрочило ее статус в иммигрантской среде.

Когда стало предельно ясно, что в обозримом будущем тележки не исчезнут, растущая когорта городских реформаторов принялась подыскивать «умное средство», основанное на информации, а не на эмоциях. «Никто не знает, как в действительности обстоит дело», — заметили члены Городского клуба, призвав мэра Джорджа Макклеллана создать комитет граждан, чтобы понять, в чем корень «проблемы ручных тележек».

Так мэр и поступил, учредив в 1905 году комиссию по тележкам, и она провела одно из самых детальных и, пожалуй, тонких муниципальных расследований довоенного периода; сотрудники комиссии организовали перепись местных разносчиков, сфотографировали и нанесли на карты точки, где они торговали, ознакомились с содержимым тележек, а также провели заседания, где свою позицию высказали торговцы, их покупатели и представители муниципальных властей.

Годом позже увидел свет доклад комиссии по тележкам — добрых 200 страниц. Его авторы, признав, что Нью‑Йорк — город «космополитический», где «то, чего не потерпели бы в одной части города, необходимо и желательно в других», постарались найти баланс между нуждами «жителей многоквартирных домов» и опасениями тех, кого больше волновали скученность и санитария. Выход — не запрещать тележки, а регулировать их использование. «Простые, всесторонние, практичные и справедливые», как их охарактеризовали, рекомендации комиссии ограничивали количество тележек, которым разрешалось одновременно находиться на одной улице. Усовершенствовали и систему лицензирования: отныне в документе должны были иметься фото держателя лицензии и текст разрешения на его родном языке — будь то идиш, итальянский или греческий, — а также на английском.

Получив временные послабления, разносчики продолжали торговать с тележек и после завершения Первой мировой, и еще много лет. Но Торговая палата Ист‑Сайда и другие группы влиятельных лиц в муниципалитетах лелеяли иные планы. Их сердца согревала идея превратить (не без пользы для своих бумажников) гетто в «Ист‑Сайд завтрашнего дня», они рассчитывали расширить улицы, снести большую часть дешевого жилья, возвести дома для среднего класса и, главное, убрать вонючие тележки с улиц, чтобы не мозолили глаза.

Их активно поддержал нью‑йоркский мэр Фьорелло Ла Гуардиа, объявив тележкам «войну», и в конце концов их усилия принесли свои плоды: в 1938 году открылся муниципальный рынок «Первая авеню», а год спустя — муниципальный рынок «Эссекс‑стрит». Чистые, ярко освещенные, четко управляемые «модернистские» сооружения защищали от всех стихий, под их крышей торговцам полагалось быть вежливыми с покупателем, не зазывать, не драть горло; эти крытые рынки знаменовали прогресс. С торговлей с тележек, наследием Старого Света, было покончено.

Запретив тележки и настояв на том, чтобы уличные торговцы арендовали лотки в розовокирпичных стенах «Эссекс‑стрит» и других муниципальных крытых рынков, Ла Гуардиа оставил свой след в жизни современного мегаполиса. Он также повысил статус его жителей — былых разносчиков, что ставил себе в заслугу, заявив в речи: «До меня вы торговали с тележек… я превратил вас в коммерсантов». Таким вот образом, как возвестила «Нью‑Йорк таймс», «вековая эпоха тележечных рынков Ист‑Сайда испустила дух».

Возможно, торговля вразнос под открытым небом отмерла бы и сама собой. Все больше торговцев становились владельцами магазинов или оптовиками, и их ряды заметно поредели; этому в немалой мере поспособствовало переселение их покупателей в кварталы поприличнее, где за покупками чинно шли в магазин и тележки остались в прошлом.

Едва разносчики, бороздившие улицы, стали «уходящей натурой», в них стали видеть уже не позорище, а милую причуду вроде тех, что изображают на открытках («жаль, что вас здесь нет») и прочей ностальгической продукции. Этот нежданный переворот в общественном сознании озадачил «Нью‑Йорк таймс»: в 1940‑м газета осудила тех, кто тоскует по якобы золотым денькам, когда жители посиживали на крылечках, вывешивали простыни сушиться за окно и закупались на «зловонных» улицах. Все это, мол, ставит вопрос: «Что же мы считаем “живописным”?»

Много‑много лет спустя произошел еще один ошеломляющий переворот — уличные рынки возродились. Я говорю не о санкционированных мэрией «Гринмаркетах» — те еще с 1970‑х несколько дней в неделю заполняют, в том числе, Юнион‑сквер, а об импровизированных самодельных круглосуточных овощных и фруктовых лотках: нынче они облепили основные магистрали в Верхнем Вест‑Сайде и других районах, где живет средний класс.

Ковид‑19, из‑за которого ходить по магазинам стало опасно, а тысячи человек, особенно горожане‑иммигранты, потеряли работу, — вот что породило эти коммерческие начинания, и они такое же детище нашего времени, как тележка — детище своего. Они напоминают, что в городе, который никогда не спит, история тоже не дремлет.

Оригинальная публикация: The Rise and Fall of Pushcarts