Телеведущий, снимающий документальные телефильмы о малоизвестных страницах российской истории, сделал первую картину, рассчитанную на кинопрокат.

«История русских евреев последних 150 лет — это их выход в русскую карьеру, культуру, язык — вообще в Россию и далее, в мир», — объясняет Парфенов, комментируя новый проект. Завершена лишь первая серия его «еврейской эпопеи», охватывающая период с момента появления евреев в Российской империи и до 1918 года.

Россия, Украина, Молдавия, Соединенные Штаты, Израиль — вот вполне ожидаемая география фильма. С Украины, понятно, началось. Ведущий стоит посреди могильных плит XV–XVI веков на еврейском кладбище в штетле Сатанов Хмельницкой области — бывшем, конечно, штетле, потому что евреев там давно нет. А синагога — восстановленная как памятник — есть. «Три аптеки, 70 лавок, оба винных магазина», — перечисляет автор все, что принадлежало здесь евреям. А потом случился погром.

Парфенов не ставит целью рассказать исчерпывающую историю евреев России, но главные темы присутствуют. Царские указы, процентные нормы, еврейские отцы русской культуры, банки и магазины, дело Бейлиса, Кишиневский погром — обо всем этом рассказано бодро и образно, с игровыми реконструкциями и анимацией, чтобы и занудой не выглядеть, и суть донести. И поскольку кинопленки во времена, с которых начинается отсчет, не существовало, автор сам оживляет процесс.

Точнее, это делает режиссер Сергей Нурмамед. Он оживляет рисунки, заставляет губы на картинах шевелиться, а Иду Рубинштейн — кружиться в танце, сойдя с серовского полотна. Александр I сам читает с портрета указ о еврейских фамилиях, а Столыпин с фотографии цитирует реплику 1906 года: «Евреи бросают бомбы? А вы знаете, в каких условиях живут они в Западном крае? Вы видели еврейскую бедноту? Если бы я жил в таких условиях, может быть, и я стал бы бросать…»

Но меньше всего этот фильм о бомбистах и о ненависти. «Я хотел сделать фильм о том, что нас объединяет!» — оправдывается автор. Говорит, что снимал об ассимиляции. О том, как Лазарь Вайсбейн стал Леонидом Утесовым, Исаак Левитан писал русские поля и леса. Стоя у морозовского особняка, из которого выселили Левитана, Парфенов напоминает, что писал художник в тот момент «Вечерний звон». И тут же романс звучит за кадром — Козловский поет, а в голову лезет бессмертное из Венички Ерофеева: «Мерзее этого голоса нет…» Одно к одному, ни секунды простоя. «Еврей Левитан был более русским художником, чем Шишкин», — восхищенно недоумевает Парфенов, не догадываясь, возможно, что Левитан был просто лучшим художником. Вовсе не русским. А пейзажистом стал ровно потому, что еврей.

Но в любом случае, первая серия сделана. Вторая монтируется — она захватит, по определению автора, период «небывалой юдофилии» (1918–1948), а третья — эпоху государственного антисемитизма, закончившуюся с развалом СССР. Даже не будем спорить о датировке — поспорим, когда посмотрим. Будет это, видимо, в декабре, и тогда же проект будет предложен Первому каналу. А пока первая серия вышла в кинопрокат.

Это и удивляет. Не потому что прокат документалистики невозможен — наоборот, это тренд последних лет. Просто до уровня прокатного кино «Русские евреи» недотягивают. Фильм снят как телепроект — простой набор сюжетов, без особой режиссерской концепции. В расчете на случайного зрителя, который, услышав знакомый голос, не сможет оторваться от экрана. Но в кино на фильм про евреев точно не пойдет.