Сандри Андрё, Рафаэль Ботт, Эмили Мартен‑Нёт, Сонья де Монши и др.
Марк Шагал — повелитель снов
Перевод с французского Алины Поповой.
М.: Книжники, 2026. — 48 с.

Сходил на выставку в Пушкинском музее: завершается она в марте, и если вы находитесь в Москве, пропустить ее нельзя. Это ретроспектива работ Марка Шагала, хранящихся в российских музеях и частных собраниях. А в российских музеях — прежде всего в Третьяковской галерее и Пушкинском музее — хранятся замечательные его работы. Для меня несколько неожиданным стало то, что очень хорошие, даже известные произведения Шагала находятся и во «второстепенных» музеях — они тоже представлены на выставке.

Экспозиция получилась очень интересной отчасти именно из‑за ограничений в географии и во времени. Это в основном «русский период» Шагала — то, что он написал в России. И мне кажется, это очень хороший повод поговорить о том, что такое Шагал.

В восприятии Шагала, по крайней мере для меня, есть некоторая проблема. Примерно такая же, как с «Хава нагила». Да, это замечательная песня с хорошей, традиционной, затейливой мелодией. Но она настолько часто звучит на любом еврейском мероприятии, что вызывает уже некоторое отторжение. Еврейская песня? «Хава нагила». Еврейский художник? Шагал.

Осматривая выставку, я поймал себя на том, что в экспозиции почти нет таких работ, которые когда‑либо уже не воспроизводились в нашем журнале. Шагал — художник очень иллюстративный, создавший массу иллюстраций для книг. Но его творчество и в целом иллюстративно, иногда плакатно. Скажем прямо, «затасканный» художник.

Так что же такое Шагал и какое место он занимает в еврейской культуре?

Что касается культуры мировой, все более‑менее ясно. Шагал, безусловно, входит в первый ряд художников XX века. Его работы находятся в лучших музеях мира. Во Франции, в Ницце, открыт музей Шагала. Он невероятно знаменит, его работы продаются за десятки миллионов долларов.

Но является ли он еврейским художником? Интересно, что сам Шагал с этим не соглашался. Он не считал себя еврейским художником. Он считал, что он еврей и художник. И в этом смысле стоял в одном ряду со многими деятелями литературы и искусства. Филип Рот, например, тоже не считал себя еврейским писателем. Как и Филип Рот, Шагал говорил: он просто изображает то, что видит.

А видел он в детстве очень много еврейского. Шагал говорил о себе, что он «родом из детства». Но детство‑то было еврейским.

Так же Шагал сопротивлялся попыткам искусствоведов причислить его к какому‑то одному направлению в изобразительном искусстве. Он не считал себя кубистом. Не считал себя импрессионистом. Не считал себя экспрессионистом. Он был и тем, и другим, и третьим.

Его друг поэт Гийом Аполлинер придумал термин «сюрреализм». И якобы именно в связи с Шагалом впервые употребил это слово, хотя изначально называл его «супернатуралистом», то есть художником, передающим естественное в надъестественной форме.

И все‑таки прежде всего Шагал — авангардист: тот, кто идет впереди. Еще в России, до отъезда во Францию, затем в свой первый французский период, а потом вернувшись во Францию после лет, проведенных в советской России, — он всегда находился в авангарде авангарда.

Впрочем, для советской России Шагал оказался недостаточно авангардным. А для самых радикальных представителей здешнего авангарда — Казимира Малевича, Эля Лисицкого — был даже слишком буржуазным и недостаточно революционным. Именно они вытеснили его из созданной им художественной школы в Витебске.

Шагал, по‑видимому, не слишком переживал по этому поводу. Он не хотел принадлежать к какому‑либо направлению — и был очевидно прав, потому что, один из немногих, сумел создать неповторимый собственный стиль. «Шагализм».

Летающие люди, скрипачи на крышах, разноцветные фигуры, неестественные позы — все это узнается мгновенно. Шагалу приписывают ответ на вопрос, как он относится к тому, что молодые еврейские художники ему подражают: «А кому же им еще подражать?»

И на выставке в Пушкинском музее мне думалось не о том, как он изображает, а что он изображает, почему и зачем изображает именно так.

В 1911 году Шагал уехал в Париж, учился, некоторое время жил в Берлине, а затем вернулся в Россию, чтобы жениться на Басе‑Рейзл Розенфельд, более известной миру как Белла Шагал. Она прожила с ним впоследствии три десятилетия.

И художник оказался заперт в России: началась Первая мировая война, выехать стало невозможно, затем произошла революция. Лишь через пять лет он покинул страну. В эти годы — между 1914–1915 и 1922 — он метался между Витебском, Москвой и Петроградом. Это было время подвешенного состояния. Время метаний — военного времени, революционного времени. В известном смысле он действительно завис между небом и землей.

Мотив затем повторится. Во время Холокоста, в 1940‑м, он в последний момент бежит из Парижа в Соединенные Штаты. Здесь он чувствует себя неприкаянным, мечтает вернуться во Францию, а затем теряет Беллу, умершую в 1944 году. Он все время странник, все время в состоянии неустойчивости, незакрепленности.

Но именно история его молодости — время, когда он оказался заперт и не мог уехать, и было неясно, хочет ли он вообще уезжать и куда именно, — кажется мне особенно важной. Это состояние подвешенности отражает не только конкретный период в жизни Шагала, но и более широкое ощущение еврейской судьбы.

Возможно, именно поэтому его герои летают. Поэтому находятся в неестественных позах. Если возлюбленный целует свою возлюбленную, то поворачивает шею так, как человек физически повернуть ее не может. Это некая невозможность бытия, которая тем не менее становится реальностью. Да и что такое реальность у Шагала?

Возьмем картину «Над городом», представленную на выставке. В очередной раз я обратил внимание на одну деталь, которую многие не замечают. Перед нами романтизированная сцена любви Шагала и Беллы. Они летят над Витебском. Это гимн любви, поднимающей человека над обстоятельствами, над городом, надо всем.

Город при этом изображен лубочно: домики, заборчики, церквушка. Шагал в своих воспоминаниях называл Витебск «деревней», хотя деревней он, конечно, не был. Но если приглядеться, в левом нижнем углу, у забора, мы увидим персонажа — такого брейгелевского крестьянина, который присел справить естественную нужду. И тут идиллия в момент рассыпается. Возлюбленные огромны — они больше города, выше церквей. Они возвышаются не только над обыденностью, но и над ее непривлекательно физиологической стороной.

И мне кажется, здесь ключ к пониманию Шагала.

Он передает мироощущение, которое можно назвать сном, или фантазией, но это состояние, в котором существуют вещи, поднимающие человека над любой реальностью и любыми обстоятельствами.

Конечно, прежде всего любовь. Белла — архетипическая возлюбленная, возможно, главная возлюбленная художника XX века. Но не только она.

Его бесконечные скрипачи на крышах — это люди, которых поднимает искусство, их внутренний мир, их, если хотите, еврейское состояние. Его молящиеся, его раввины с этрогом и четырьмя растениями — все они взлетают над своей реальностью: над погромами, которые Шагал тоже изображал, и над катастрофами, которые обрушатся на еврейский народ позднее.

Шагал объяснял это тем, что его герои живут в особом духовном мире. Более того, в воспоминаниях он называл этот мир по имени: мир хасидизма. Он вырос в Витебске и Лиозно — местах, пронизанных духом любавичского хасидизма.

Невозможно не вспомнить здесь его знаменитую историю, описанную в воспоминаниях. В 1914–1915 годах, во время медового месяца с Беллой в Заольше, он находился в мучительном состоянии неопределенности: оставаться ли в Витебске или ехать в Петроград, где можно работать, но где его могут призвать в армию.

В то же время в Заольше находился пятый Любавичский Ребе — рабби Шолом‑Дов‑Бер Шнеерсон.

Шагал приходит к нему за советом. Ребе спрашивает:

— Так ты хочешь ехать в Петроград? Думаешь, там тебе будет лучше? Что ж, я благословляю тебя, поезжай.

— Но, Ребе, мне больше хочется остаться в Витебске, — говорит Шагал. — Там живут мои родители, родители моей жены. Там…

— Ну что ж, если тебе больше нравится в Витебске, благословляю тебя, оставайся.

Дальше Шагал полушутя пишет что‑то вроде: «Г‑споди, какой же у Тебя замечательный ребе, я бы с ним хоть в Любавичи поехал, но меня могут мобилизовать».

Многим кажется, что в этом звучит ирония. Но нет, это не насмешка. Идея о том, что человек должен быть там, где хочет, глубоко еврейская идея. Сказано, что человек должен изучать Тору там, где лежит его сердце.

И Шагал пришел к Ребе не столько за ответом, сколько за благословением. И он благодарен, что благословение получил.

Но полуюмористический эпизод говорит о большем — о мире, в котором жил Шагал. О мире его родителей, его дяди, его тестя — богача Розенфельда, одного из попечителей Любавичского движения. Это мир, пронизанный полетом над реальностью.

Дарование Торы — спускание неба на землю. Тора дается на горе Синай как компромисс между небом и землей. В этом смысле шагаловские полеты приобретают совершенно иной смысл. Это уже не импрессионистские настроения, а демонстрация определенного взгляда на жизнь.

Нынешняя выставка на редкость ясно это показывает. Шагал предстает в самом подлинном своем виде: Витебск, написанный в Витебске, Заольша, написанная в Заольше.

Нередко Шагала считают представителем наивного искусства. Не очень искушенные люди говорят: «Мой ребенок так же нарисует». Но Шагал был очень мастеровитым художником, с отличной школой. На выставке представлен реалистический портрет его бабушки. Портрет брата Давида, написанный в диалоге с Пикассо. Есть ван‑гоговские мотивы, где видно, что он выдающийся колорист.

Какой же Витебск он писал? Я вспоминаю строки Анны Андреевны Ахматовой из «Царскосельской оды»: «…Город парков и зал / Но тебя опишу я / Как свой Витебск — Шагал». Для нее это была высшая проба подлинности: не описывать фасады, парки и залы, а войти в душу города. И когда великий поэт видит в художнике высшую степень подлинности, это и есть окончательная оценка.

Шагала называют поэтом среди художников. Ахматова, художник среди поэтов, поставила ему высшую отметку, выставила его эталоном.

В завершение упомяну книгу, которая неожиданно совпала с этой выставкой. Мы в издательстве «Книжники» не знали, что выставка состоится, но начали серию детских книг о еврейских художниках. В серии будут книги о Модильяни, о Хаиме Сутине, но первой вышла книга «Марк Шагал — повелитель снов».

Название отсылает к сюрреалистическим сновидениям: Шагал предстает здесь подлинным художником снов. В книге очень хорошо, понятно и интересно объясняется, из чего состоит мир Шагала, рассчитана она и на маленьких детей, и на подростков. Ребенок, прочитав эту книгу, уже не скажет, что Шагал — это «каляки‑маляки» и он сам может так нарисовать.

Произошла удивительная история: мы выпустили книгу довольно большим тиражом — и он полностью разошелся. Допечатали второй тираж, потому что книгу приобрел Пушкинский музей и продавал ее на выставке, о которой я рассказал.

Так мы встретились с Шагалом — в нашей книге и в Пушкинском музее.

Книгу «Марк Шагал — повелитель снов» можно приобрести на сайте издательства «Книжники» в Израиле, России и других странах.