Рифмы и мы

Музыка памяти

Марк Харитонов 24 июля 2022
Поделиться

Что‑то случилось с памятью. Сочинял необычного музыканта, сюжет про него,

Обдумывал на прогулке, за своим ноутбуком, в полудреме, уже во сне,

Там говорил с ним о музыке, вникал в непонятный напев — не мог вспомнить слова…

И уже назревала догадка: не потому ли застряла мысль, что ты сам засиделся

На слишком привычном месте, все в той же удобной квартире? Уже близок конец.

Покуда хватает времени, прояснить бы, напоследок додумать самое важное,

Что однажды послышалось в захолустных местах, где так оживлялась память,

Впитавшая давнюю музыку, возникал музыкант с инструментом в руке без руки…

 

Значит, в прошлое, в путь на сиденье вагона лбом к дрожи стекла. Ты где‑то писал

О географии повторяющихся сновидений, когда попадаешь все в те же места,

Зная заранее, что откроется за поворотом. Узнаешь постройки, бетонные стены,

Граффити со знакомыми давними текстами. «Хочешь вспомнить? Или забыть?»

«Жди. Надейся. Терпи»… как ты сочинял для себя — один из писавших в стол.

Та же страна за окном, но другие слова на стене: «Русь, пробудись!» «За Русь!»

«Гитлер был из евреев». «Берегите детей от евреев»… Перестук колес усыпляет…

«Мимо жизни и смерти сквозь дыхание катастрофы, не желая ее замечать»…

 

Исчезает голос из сна. Открываешь глаза, видишь себя перед домом в полтора этажа,

Ул. Берия 3, под табличкой, ниже и рядом другие: ул. Панина, бывш. Троцкого,

Бывш. Базарная, Комсомольская, Олимпийская… Не нужно расходовать деньги

На обновленный почтовый справочник, запечатлевая смену эпох — не времен.

«Вот и ты, наконец‑то вернулся, — окликает знакомая женщина. — Свой дом узнаешь?

А меня?» Почтальонша… я слышал от мамы: во время войны она по утрам развозила

На велосипеде по здешним разбитым дорогам газеты, треугольники писем без марок,

Людей ободряя надеждой: пока доставляется почта, можно верить в порядок и смысл.

 

«А старик‑музыкант еще жив?» — «В нашем времени жить остаются те, кого помнят.

Он с тобою в родстве?» — «Не знаю, как и назвать. У него вся семья погибла в войну,

Когда в Яру убивали евреев, он был расстрелян со всеми. Еле выбрался из‑под тел

С раздробленной костью предплечья. Чем удалось ее заменить, не мог бы потом

Никто объяснить, кроме вдруг возникшего лекаря‑чудодея. Опередив свое время,

Тот вставил в плечо инвалиду изобретенное им же устройство. Говоря упрощенно,

Прокладка между пластин и металла при движении руки порождала звуки

Тихой музыки. Он слышал ее отовсюду, записывал без кассет, без текстов и нот.

Грустный клезмер

 

Тут история не кончается. Война еще продолжалась, обладатель чудо‑руки

Был приглашен в институт, где от забвенья спасали, хранили песни погибших евреев,

Репертуар народных театров, память гетто и Холокоста. Подготовил работу о том,

Как прощально пели евреи, когда их гнали в последний путь, за собой оставляя

Звуки песенной музыки, слов — чувство жизни, служение ей до конца и после него.

«Гас нигн зай гезунт» — всегдашний мотив музыкантов‑клезмеров, покидающих свадьбу,

Прощальный напев. «Оставайтесь здоровы и счастливы, пусть нас с вами уже не будет»…

Но тут он был арестован. Сигналы нарушили чью‑то секретность, пришлось отсидеть.

 

Работу сумел продолжить, вернулся в свой институт, с ним подался в эвакуацию,

Очутился в нашем поселке, остался здесь насовсем. Как‑то шел по нестарому лесу

И услышал зовущие звуки. Видит: камень у ног впереди, на нем полустертые знаки…

Подступило вдруг к горлу: здесь осталось забытое всеми, заросшее лесом кладбище,

Под камнями в могилах покоились готовые к отклику обладатели родственных душ.

«Непросто сюда приходить, — признавался потом музыкант. — С тобою стал говорить,

Потому что услышал твой отзвук, ты, значит, тоже из способных услышать, понять.

Эта музыка — наша связь с жившими и живущими, кто‑то слышит ее у себя в небесах».

 

Судьбы удостаивается не каждый — лишь тот, кто ее творит, верный предназначенью.

Для каждого годится та истина, которую он способен осилить, пережить полноценно.

Воля к творчеству — воля к жизни, способность ее продолжить даже после себя.

Музыка, для кого‑то возникнув, будет храниться в его душе, в чувстве жизни.

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Выжили, или Как в 1940 году моя семья совершила, казалось бы, невозможное 

Мне было всего четыре года, когда мои родители спланировали и осуществили наш побег из Европы, поэтому не буду делать вид, что сыграла хоть мало-мальскую роль в этом деле. Если бы тогда, летом 1940 года, им не удалось бежать, от меня осталась бы всего лишь трогательная фотокарточка в каком-нибудь из мемориальных музеев Холокоста. Как мы говорим на идише, мойхл тойвес — избавь меня от такой чести.

Фридрих Горенштейн и его тема

«Дрезденские страсти» разворачиваются перед нами наподобие спектакля, в котором убедительно изображенные писателем внешне цивилизованные люди в красивых костюмах, лично вряд ли способные в жизни на реальное убийство, в окружении шедевров архитектуры барокко провозглашают то, что по логике вещей должно неминуемо привести к Холокосту. Некоторые из них, может быть, и ужаснулись бы, доживи они до попытки «окончательного решения еврейского вопроса». Но умеренной расовой ненависти в природе не существует…

С какого неба уходит солнце?

«Над всеми нами распростерлось третье небо, небо, свободное от границ, физически очевидное над холмами Иерусалима. Этот город уцелеет, если станет одной из столиц диалога, одним из воплощений воли к третьему небу. И всякий город на земле не сможет уцелеть, только в Иерусалиме это видно простым глазом...»