Я не хожу на экскурсии в церкви. Никогда не бывал. Однажды в детстве, на Пушкинской, хотел было поглядеть на убранство собора, стал несмело подниматься по ступенькам, но тут какая‑то бабка на меня зашипела: «Шапку сними, нехристь!» И все, не пошел.

Это трудная для меня алаха, ведь очень хотелось бы — например, из‑за Караваджо и Боттичелли. И главное из‑за Сикстинской капеллы.

Но ничего, я знал переводчицу английской литературы, которая, в преклонном возрасте впервые попав в Лондон, со знанием дела демонстрировала местным свои любимые места.

Фреска Сандро Боттичелли, известная как «Испытания Моисея» (или «Юность Моисея»), занимает особое место в росписях Сикстинской капеллы. Она иллюстрирует ключевой эпизод, но главное — изображает процесс становления личности, причем не абстрактного героя, а вождя народа Израиля. В отличие от многих библейских сцен, сосредоточенных на чуде, здесь внимание смещено на путь — последовательность решений, посредством которых Моисей становится тем, кто способен вывести народ из рабства.

Боттичелли сознательно выбирает именно этот отрезок повествования: до Исхода, до Синая, до Закона. Его Моисей еще не пророк в полном смысле слова и не законодатель. Он человек, проходящий через испытания, каждое из которых проверяет не силу, а способность различать добро и зло. В этом смысле фреска обращена к самой основе еврейского понимания лидерства: не харизма и не происхождение делают человека вождем, а ответственность за другого.

Композиция строится как единое пространство, в которое вписан ряд эпизодов, читаемых справа налево. Это не просто повествовательный прием, он отражает библейское восприятие времени как непрерывного потока, где прошлое, настоящее и будущее связаны. Моисей узнается в каждом эпизоде по желтому одеянию и зеленому плащу — визуальному знаку его идентичности. Он остается тем же самым человеком, независимо от обстоятельств, и это постоянство делает возможным его призвание.

В правой части фрески Моисей поражает египетского надсмотрщика, притеснявшего еврея. Этот эпизод у Боттичелли лишен избыточной жестокости: движение Моисея решительно, но собранно, классично. Это не вспышка ярости, но акт морального вмешательства, за которым последует бегство. И здесь Боттичелли вводит фигуры Датана и Авирама. Они не выделены цветом Моисея, их пластика резкая и конфликтная. Их жесты направлены не на защиту, а на разоблачение и донос.

В еврейской традиции Датан и Авирам обвиняли Моисея перед фараоном, и Боттичелли включил этот мотив в свою фреску, связывая начало пути Моисея с будущими мятежами в пустыне. Тем самым художник показывает: сопротивление миссии Моисея возникло с самого начала, и исходило оно не только от Египта, но и изнутри Израиля.

Уже здесь проявляется ключевая черта Моисея: он не ищет оправдания своим поступкам и достойно принимает последствия. Он уходит в пустыню — пространство, которое в древней традиции считалось местом очищения, обучения и формирования ответственности.

В центральной части фрески Моисей у колодца в Мидьяне вступается за дочерей Итро, которых пастухи не пускают к воде. Этот эпизод принципиален: Моисей снова защищает слабых, уже без насилия. Он не наносит удар, а восстанавливает справедливость действием, направленным на жизнь: помогает напоить стада. Моисей впервые действует как будущий лидер, не отделяя себя от повседневных нужд других людей.

В верхнем левом углу изображен эпизод откровения у горящего куста. Боттичелли подчеркивает не чудесную природу явления, а жест снятия обуви — знак признания святости места и подчинения высшей воле. Моисей здесь не возвышается и не выделяется масштабом; напротив, его фигура уменьшена, движения сдержанны. Это момент принятия миссии, а не ее торжества. В библейской перспективе это принятие, выраженное через действие, а не через эмоцию, служит началом пророческого пути.

Наконец, в нижнем левом углу Моисей вместе с семьей возвращается в Египет, чтобы исполнить повеление. Этот эпизод часто остается незамеченным, но он чрезвычайно важен. Исход начинается не с чуда и не с публичного выступления, а с решения снова войти в пространство опасности и ответственности. Моисей возвращается не как частное лицо, а как носитель миссии — еще нереализованной, но уже принятой.

Включение этого мотива замыкает композицию в кольцо: Моисей начинает путь в Египте, бежит из него, получает повеление и снова в него возвращается. История не движется по прямой — она требует повторного входа в травматичное пространство, чтобы изменить его изнутри.

Именно в этом Боттичелли видит суть освобождения: оно начинается не с бегства, а с готовности вернуться.

Важно, что Боттичелли сознательно избегает изображения чудес, которые позже станут центральными в истории Моисея. Его интересует не сфера сверхъестественного, а этическое формирование личности. В этом он удивительно близок еврейскому прочтению Танаха, где величие пророка определяется не количеством чудес, а способностью нести бремя народа и закона.

Личность самого Боттичелли в данном случае также существенна. Художник работал в тот период, когда флорентийская культура напряженно искала баланс между гуманистическим интересом к человеку и религиозной традицией. Боттичелли не рационалист и не холодный классицист, его фигуры зачастую внутренне напряжены, их жесты выражают моральный выбор. В «Испытаниях Моисея» это особенно заметно: каждый эпизод здесь показывает, как человек становится ответственным за историю, а не просто вовлеченным в нее.

Работа над фреской велась в 1481–1482 годах с участием помощников, что было нормой для масштабных проектов того времени. Но именно Боттичелли определял композиционную логику и характер фигур. Он контролировал ритм сцен, распределение внимания и визуальную идентичность Моисея, что позволило не распадаться сложному повествованию.

В итоге «Испытания Моисея» предстают не как серия эпизодов, а как цельное размышление о призвании. Моисей здесь не чудотворец и не законодатель, а человек, который учится отвечать за другого, принимать последствия своих поступков и не пропустить момент, когда сила должна уступить служению. В этом смысле фреска Боттичелли оказывается глубоко созвучной еврейскому пониманию истории: путь к освобождению начинается задолго до Исхода — и начинается с этического выбора отдельного человека.