Из «Доклада о положении мирового еврейства», прочитанного автором, одним из влиятельных американских журналистов, 1 февраля в Нью‑Йорке.

После того как Эдуард Мане в конце 1860‑х годов вызвал политическую бурю серией своих провокационных картин под названием «Казнь Максимилиана», он получил утешительное письмо от друга, поэта и критика Шарля Бодлера. «Сударь, — писал Бодлер, — похоже, вы удостоились чести внушать ненависть».

Это, если в одном предложении, и есть положение мирового еврейства в 2026 году. Еврейский народ — евреи Израиля и евреи диаспоры, религиозные и светские, правые и левые, все вместе, все в конечном счете в одной лодке, нравится нам друг друга любить или нет, — удостоился чести быть ненавидимым.

Надо воспринимать это как комплимент — именно так, как задумал Бодлер.

Мы удостоились чести быть ненавидимы людьми, которые говорят «сионист», когда имеют в виду «еврей». Мы удостоились чести быть ненавидимы университетскими леммингами, скандирующими антисемитские лозунги, при этом слишком глупыми даже для понимания их смысла (впрочем, некоторые прекрасно понимают эти лозунги). Мы удостоились чести быть ненавидимы Али Хаменеи, Реджепом Тайипом Эрдоганом и прочими деспотами, чья ненависть к евреям прямо пропорциональна их преступлениям против собственных народов. Мы удостоились чести быть ненавидимы Ником Фуэнтесом, Кэндис Оуэнс, Элис Уокер, Роджером Уотерсом, Франческой Альбанезе, Такером Карлсоном — открытыми еврейскими ненавистниками и их хитрыми пособниками. Мы удостоились чести быть ненавидимы теми, кто считает, будто Иисус был палестинцем. Мы удостоились чести быть ненавидимы так называемыми феминистками, которые преуменьшали масштабы изнасилований израильских женщин 7 октября 2023 года, и так называемыми прогрессистами, которые это вовсе отрицали. Мы удостоились чести быть ненавидимы практически каждым политическим движением — слева или справа — которое одновременно отвергает идею личных заслуг как принцип устройства общества. Мы удостоились чести быть ненавидимы чиновниками ООН, которые хотели бы убедить всех, что подавляющее большинство нарушений прав человека совершает одна маленькая страна — Израиль. Мы удостоились чести быть ненавидимы «квирами за Палестину», которые забыли заметить, что происходит с квирами в Палестине. Мы удостоились чести быть ненавидимы «водоносами ХАМАСа», маскирующимися под журналистов Би‑Би‑Си и других медиа. Мы удостоились чести быть ненавидимы теми голливудскими знаменитостями, которые не видят ничего странного в требованиях бойкотировать израильские культурные институты — но не, скажем, китайские. Мы удостоились чести быть ненавидимы нашим очаровательным новым мэром, который считает, что может поддерживать уничтожение одного‑единственного государства — еврейского — и при этом избежать обвинения в антисемитизме. Мы удостоились чести быть ненавидимы людьми, которые демонстрируют свою «еврейскость» лишь тогда, когда она служит инструментом очернения и подвергает опасности половину еврейского народа, — словно их самих пощадят, если, не дай Б‑г, Израиль когда‑нибудь падет.

Короче говоря, мы удостоились чести быть ненавидимыми осью вероломных, деспотичных, лицемерных, циничных, помешанных и неизлечимо глупых. Что нам делать со всей этой ненавистью — кроме того, чтобы носить ее как знак отличия и обращать себе на пользу?

Я не хочу звучать легкомысленно или изображать показную храбрость. Быть евреем сегодня страшно. «Честь быть ненавидимыми» — это то, что привело к резне на пляже Бонди в Сиднее, к «охоте на евреев» в Амстердаме, к зверствам 7 октября, к массовому убийству в синагоге «Древо жизни» в Питтсбурге. Это то, почему израильским писателям трудно найти издателей в Соединенных Штатах, и почему так много еврейских студентов и преподавателей чувствуют себя здесь изгнанниками в университетских кампусах.

Это «честь», от которой мы все хотели бы избавиться. Но не можем. Не можем, потому что сколько существуют евреи, столько существуют и ненавистники евреев. И сколько будут существовать евреи, столько будут существовать ненавистники евреев. То, что происходит уже более трех тысяч лет, в ближайшее время не закончится. И, исходя из этого, я хочу выдвинуть четыре конкретных тезиса о том, как нам двигаться вперед с учетом того, что мы узнали.

Первый тезис: «борьба с антисемитизмом», на которую ежегодно уходят десятки миллионов долларов еврейской филантропии и которая стала организующим принципом для множества еврейских организаций, — это благие намерения, но в основном пустая трата усилий. Деньги и энергию следует направить в другое русло. То же, добавлю, относится к попыткам улучшить качество произраильской пропаганды.

Второй тезис: антисемитизм, каким бы безумным видом ненависти он ни был, это одновременно самый непроизвольный комплимент в мире. И здесь я скажу то, что легко исказить, но это нужно произнести: у ненавистников евреев есть своя «логика», потому что иудаизм, еврейские ценности и еврейская манера мышления действительно подрывают многие общественные порядки.

Третий тезис: правильная защита от ненависти к евреям не в том, чтобы доказывать ненавистникам их неправоту, превосходя самих себя в альтруизме, доброжелательности и достижениях. Правильная защита — войти в свою еврейскость настолько, насколько каждый из нас способен, не оглядываясь на то, что думают другие. Если цена полной еврейской самости — быть вечно непопулярными «не такими», то это цена, которую стоит заплатить.

Наконец, четвёртый тезис: евреям сегодня нужны не «союзники», не сочувствие и не место за столом у «угнетенных групп» мира. Нам нужна мудрость композитора Филипа Гласса: «Если за столом нет места — построй свой стол».

Итак, к первому тезису: кто‑нибудь на самом деле думает, что борьба с антисемитизмом действенна?

Я понимаю, мы все хотим, чтобы она «работала». Мы хотим верить, что если образовательные проекты о Холокосте станут частью программы каждой государственной школы; или если повсеместно примут определение антисемитизма IHRA; или если мы убедим университеты перестать приглашать ненавистников Израиля; или если мы заставим СМИ освещать израильско‑палестинский конфликт честнее; или если найдем самую блестящую PR‑стратегию для Израиля; или если сменим премьер‑министра на кого угодно, только не на Биби, — тогда мы сможем переломить волну, которая последние годы идет против нас. Я также знаю, что время от времени мы добиваемся отдельных побед, особенно когда удается заставить университетскую администрацию пресекать какие‑то очевидные проявления антисемитского нарратива.

Но вот что я тоже знаю: популярность и влияние Такера Карлсона как автора подкаста только выросли по мере того, как его предубежденность становилась все более явной. Что журналистский позор вроде фальшивого сообщения о «500 убитых палестинцах» в больнице «Аль‑Ахли» в Газе не помешал дальнейшим фальшивкам и чудовищно сенсационным репортажам о войне, подпитывающим антисемитские стереотипы. Что губернатора Пенсильвании спрашивали, не был ли он «двойным агентом» Израиля, когда проверяли на роль кандидата в вице‑президенты. Что вице‑президент США отверг саму идею того, что антисемитизм широко распространен и нарастает, и вместо этого обвинил «людей» — то есть, разумеется, евреев — которые «хотят избежать внешнеполитического разговора об отношениях Америки с Израилем». Что в штате Нью‑Йорк, при изобилии еврейских культурных институтов, открытых для публики, каждый пятый миллениал и представитель поколения Z считает, что Холокост «вызвали евреи».

И всё это происходит в беспрецедентное время: еврейская община никогда не была столь встревоженной, столь вовлеченной, столь ресурсной, столь готовой «делать что‑то». Так чего же мы, участники этой борьбы с антисемитизмом, не видим?

Наша ошибка вот в чем: мы думаем, что антисемитизм в основе своей возникает из‑за нехватки или неверности информации. Мы думаем, что если бы люди лучше знали историю еврейских гонений, глубже понимали реальные факты израильско‑арабского конфликта, тоньше распознавали формы антисемитизма, сильнее ценили вклад евреев в успех Америки и человеческое процветание, то ненависть к нам растворилась бы или даже не возникала вовсе.

Но эта гипотеза неверна. Ненависть к евреям — не результат пробелов образования. От Мартина Лютера до Т. С. Элиота и Салли Руни миру никогда не не хватало образованных антисемитов. Ненависть к евреям — продукт психологического рефлекса, такой рефлекс нельзя «воспитать» до полного исчезновения, даже если его удастся на время загнать внутрь. Антисемитизм — это не просто предубеждение или убеждение. Это невроз.

Отсюда второй вопрос, который нужно рассмотреть, тем более что привычные ответы слишком поверхностны: что именно в евреях на протяжении веков вызывает столько яда и насилия?

Нас ненавидят из‑за предполагаемых злодеяний Израиля? Это сегодня популярное объяснение, но оно не объясняет тысячи лет антисемитизма до появления Израиля. И не объясняет, почему ненависть к Израилю воспроизводит классические антисемитские штампы о ненасытной еврейской кровожадности и тайном управлении мировыми делами.

Нас ненавидят, потому что мы вечный «иной»? В этом есть доля истины, но «иных» в любом обществе много, и ни один «иной» не подвергается столь упорным усилиям конспирологии, столь убийственным замыслам и столь явным двойным стандартам. Почему никто не написал книгу под названием «Протоколы старейшин амишей» или «Международный квакер»?

Нас ненавидят потому, что мы отказались признать Христа мессией или Мухаммеда пророком? Отчасти. Но как тогда объяснить столетия ненависти к евреям до рождения Христа или Мухаммеда и преследования тех евреев, чьи семьи обращались в христианство?

Все эти объяснения проваливаются по той же причине, по которой проваливаются наши попытки «просветить» людей и вылечить их от антисемитизма: они не учитывают его психологическую основу. У этой основы есть имя: обида, замешанная на зависти.

Обида на что? Вот на что: еврейский народ — контркультурная нация. И что ещё хуже, наши контркультурные убеждения помогали нам преуспевать почти везде, где мы укоренялись.

Какие это убеждения? Мы верим, что Б‑г один — не много богов и не отсутствие Его — и значит существует общий моральный мир и общий моральный кодекс для всех людей. Мы верим, что человек создан по образу Б‑га — и значит человеческая жизнь по природе драгоценна и самый низкий равен в достоинстве самому высокому. Мы верим в свободу и поиск свободы — и значит бросаем вызов каждому тирану, который свободу отнимает. Мы верим, что мессия ещё не пришёл — и значит нас не обмануть самозваным «спасителем». Мы верим в слово и в текст — и значит грамотность для нас основание веры, а не угроза ей. Мы верим, что вопросы не менее важны, чем ответы, — и значит любознательность, сомнение и поиск знания являются общественным благом. Мы верим в «спор ради Небес» — и значит несогласие не обязательно дерзость, а инакомыслие не обязательно ересь.

Прежде всего мы верим в слово «нет». Нет — солнцепоклонникам, идолам и жертвоприношению детей. Нет — фараону и Цезарю, Инквизиции и Реформации, царю и комиссару. Нет — «освобождению» от народности под песню Французской революции; нет — стиранию веры под песню Русской революции; нет — уничтожению нашей государственности под сирену о «двух нациях». Нет — свержению Б‑га «разумом»; нет — свержению морального суждения моральным релятивизмом. Нет — сладкому предложению вечного спасения ценой разрыва завета.

Я не хочу сказать, будто евреи не способны жить в мире со своим окружением. Конечно, способны; жили и живём. Но наши «да» миру всегда были возможны лишь благодаря нашим «нет», и любое утверждение требует храбрости отказа. Эта храбрость — главный источник нашей внутренней силы и исторической выносливости. Мы не имеем права ее упустить.

Но «нет» — слово раздражающее, даже если произнесено тихо и вежливо. А значит опасное. Спросите любого, кому отказали университет, работодатель или любимый человек: обычная реакция на отказ — ярость.

Ярость усиливается, когда к ней примешивается чувство (будто у Каина в Бытии), что твоё приношение «недостаточно хорошо», что тебя отвергли из позиции суждения и, следовательно, превосходства. Это питательная среда для токсичной злости. И наоборот: причина того, почему «люди любят мертвых евреев» (если воспользоваться формулой Дары Хорн), в том, что мертвые евреи заменяют зудящую зависть удовольствием жалости.

Само собой, евреи не могут «вылечить» ненавистников евреев от ненависти — пусть те нанимают собственных психиатров. И мы не должны хотеть это делать. Отсюда мой третий тезис: если антисемита невозможно вылечить, то почти невозможно вылечить и евреев от иллюзии, что это возможно.

Вы знаете, как звучит эта иллюзия, наверняка слышали ее от дяди. Что‑то вроде: «Разве они не видят имена на больничных корпусах и университетских центрах? Разве их не впечатляют еврейские нобелевские лауреаты в медицине, физике, химии? А то, что Израиль — единственная настоящая демократия Ближнего Востока, единственное место там, где ты бы хотел быть, если ты гей, единственное место, где ум ценнее нефти? И разве не еврейский врач вылечил полиомиелит?»

Все это верно, и прекрасно, что есть столько творческих еврейских умов и щедрых еврейских доноров. Прекрасно и то, что Израиль остается маяком демократической храбрости и социальной изобретательности перед лицом врагов. Но это не приносит нам никаких «баллов» у ненавистников. Они ненавидят нас не за наши недостатки — они ненавидят нас за наши достоинства. Чем добродетельнее или успешнее мы становимся, тем сильнее нас ненавидят те, чьими движущими эмоциями являются обида и зависть.

И все же мы, как община, редко делаем очевидный вывод: постоянно доказывать, что мы «достойны» любви целого мира, занятие для наивных. В 1990‑е годы Израиль снова и снова «рисковал ради мира», пытаясь завершить оккупацию Западного берега и Газы. Итогом стала Вторая интифада и подъем движения BDS. В Америке нет движения социальной справедливости, в котором евреи не играли бы основополагающей или ведущей роли, — и почти каждое из этих движений пронизано антисемитизмом.

Для нас это снова и снова становится шоком, особенно после 7 октября, когда мы увидели, насколько мало сочувствия оказалось к еврейской боли, и прежде всего со стороны тех, кому мы так много дали.

Нам нужно перестать удивляться. Перестать быть уязвленными. Перестать быть обиженными и возмущенными.

Скажу больше: нам нужно использовать это как возможность перестать зависеть от чужой любви. Цель еврейской жизни не в том, чтобы угодить другим и добиться, чтобы нас чуть меньше не любили или чуть больше любили. Цель еврейской жизни — еврейское процветание. И под «еврейским процветанием» я не имею в виду процветающих евреев поодиночке. Я имею в виду общину, в которой еврейское учение, культура, ритуал, заботы, стремления и идентичность являются центральными для самосознания каждого.

Как именно мы вкладываемся в свое еврейство — скорее религиозно, скорее культурно или скорее политически — каждый решает сам. Но главный пункт таков: еврейское процветание наступает не тогда, когда есть много богатых, успешных, хорошо интегрированных евреев, которые чувствуют себя в безопасности в странах проживания. Еврейское процветание наступает тогда, когда быть евреем — это не просто факт происхождения, а центр жизни, источник смысла и цели, духовный компас, моральный якорь и эмоциональная гавань.

В этом смысле то, что Франклин Фоер называл «золотым веком американского еврейства», угасало задолго до 7 октября. Оно угасало десятилетиями — с тех пор, как американские евреи стали считать свое еврейство самой «одноразовой» частью идентичности. Оно угасало, когда бар— и бат‑мицва стали последним еврейским ритуалом в жизни многих. Оно угасало, когда уровень смешанных браков перевалил за 50 процентов. Оно угасало, когда всё больше американских евреев испытывали к Израилю скорее чувство неловкости, чем чувство гордости.

Теперь у нас есть шанс развернуть эту траекторию. И, парадоксальным образом, этот шанс предоставлен нам осознанием нашей уязвимости, непопулярности, нашей ненавидимости.

Я тот человек, который употребил термин «евреи 8 октября» в колонке для New York Times. Но сейчас я понимаю, что дал тогда лишь половину определения. Я написал, что «еврей 8 октября» — это тот, кто «проснулся и понял, кто не является нашими друзьями». Правильнее сказать: «еврей 8 октября» — это тот, кто проснулся, пытаясь вспомнить, кто он на самом деле.

И это подводит меня к четвёртому тезису: строить свой стол.

В истории американского еврейства есть три большие истории. Первая называется «Прибытие»: история поколения, сошедшего с кораблей, жившего в доходных домах и не забывшего «старую страну». Ирвинг Хоу называл это «миром наших отцов».

Вторая — то, что Норман Подгорец назвал «Сделать это»: история американских евреев, прошедших школы вроде Стайвесанта и Городского колледжа, ставших врачами и юристами; и история их детей, которые прошли Далтон и Йель и стали инвестбанкирами и техпредпринимателями.

Есть и третья история. Она называется «Уход». Иногда этот уход был буквальным — в Израиль; иногда внутренним — когда евреям говорили, что им нельзя сидеть за столом «крутых», и они уходили к своему столу, создавая то, что затем стало инвестиционным банкингом, Голливудом, private equity, крупнейшими юридическими фирмами, а также Bloomberg, Starbucks, Dunkin’ Donuts и ещё тысячей американских брендов.

Эти индивидуальные «уходы» могут стать моделью того, что еврейская община в целом должна сделать, чтобы достичь того еврейского процветания, о котором я говорил. Инфраструктура в основном уже есть, но нет масштаба. У нас есть отличные еврейские дневные школы. Но их нужно намного больше — и по стоимости, сравнимой с католическими школами, чтобы каждая еврейская семья в Америке могла дать детям первоклассное образование, укорененное в еврейских ценностях. У нас есть мощные еврейские благотворительные структуры. Но они должны стать главным местом для еврейских пожертвований, а не второстепенным приложением для крупных филантропов. У нас есть еврейские приоритеты, но нет цельного механизма финансирования. Возможно, как недавно предложил Джордан Хирш в Sapir, нам нужен частный эквивалент еврейского суверенного фонда.

У нас есть еврейские медиа — честно говоря, неоднородные по качеству, — но при инвестициях и внятной стратегии они могут стать самым желанным местом работы для лучших американских авторов, репортёров и редакторов. У нас формируется новое раввинское руководство, которое рискует быть захвачено идеологическими силами, не представляющими общину; мы должны приложить огромные усилия, чтобы наиболее либеральные общины не повторили судьбу распадающейся Пресвитерианской церкви США. У нас миллионы еврейских читателей, интересы которых сегодня игнорирует издательская индустрия, где «сионизм» стал ругательством; нам нужно спасать издательское дело.

Короче, у нас многое есть, но нам нужно гораздо больше. Потому что мы не вернемся в ту Америку, которую знали 50, 40 или даже 10 лет назад. Потому что мы знаем, что происходило с еврейскими общинами от Кордовы до Кёльна и Каира, когда они теряли чувство опасности и не замечали, что их вершина — всего в шаге от обрыва. Потому что слишком многие наши дети уходят от еврейского наследия или даже обращаются против него. Потому что «уход» — это лишь иное слово для нового начала, а еврейская жизнеспособность тысячелетиями укреплялась этим циклом ухода и начала.

И потому что это нужно Америке, потому что Америка нуждается в нас. Америка нуждается в нас как в остроумном оводе и верном критике, как в скептической моральной совести; как в хранителе ее огня терпимости и плюрализма; как в нашем «нет» в моменты самоуверенности и в нашем «да» в моменты сокрушительного сомнения. Америка нуждается в нас потому, что надежда на Новый Иерусалим, которую основатели пытались воплотить в Плимуте в 1620‑м, в Филадельфии — в 1776‑м и на ступенях мемориала Линкольна — в 1963‑м, никогда не могла бы осуществиться, если бы не была построена на памяти и вдохновении другого Иерусалима, нашего.

Когда‑то это понимали. И поймут снова. А пока мы будем выдерживать «честь» быть ненавидимыми и продолжать строить еврейское будущее, в котором есть процветание, смысл и собственный стол.