Есть фильмы, которые смотришь как некую историю. А есть такие, которые смотришь как ответ. Marty Supreme («Марти Великолепный») — именно такой фильм. Его можно воспринимать как эксцентричную спортивную драму, как стилизацию в духе Америки начала 1950‑х, как актерский бенефис Тимоти Шаламе (получившего за этот фильм премию «Золотой глобус» в номинации «Лучшая мужская роль). Но все это лишь поверхность. На самом деле фильм задает вопрос, от которого невозможно уклониться: кем были евреи до Холокоста и кем они решили стать после него.

Как пишет Дэвид Суисса в Jewish Journal, действие фильма разворачивается через несколько лет после Катастрофы — и именно потому Холокост в нем почти не упоминается напрямую. Он присутствует иначе: как тень, как фон, как немой собеседник. Он проступает в паузах, в репликах, в самоуверенной позе главного героя. Особенно в сцене интервью, где Марти Маузер, чемпион по настольному теннису, с вызывающей ухмылкой называет себя «худшим кошмаром Гитлера» и добавляет: «Посмотрите на меня. Я наверху. Я добился. Я здесь».

Эта фраза не бравада. Это декларация. После Холокоста еврейский рассказ о себе почти неизбежно строился вокруг памяти о жертве: 6 млн убитых, беспомощность, абсолютное дно человеческой истории. Фильм «Марти Великолепный», подчеркивает Суисса, совершает нечто дерзкое: заставляет на время забыть эту беспомощность. Не потому, что она неважна, а потому, что она не исчерпывает еврейскую историю.

Марти Маузер — полная противоположность жертве. Он не склоняет голову, не просит понимания, не ищет сочувствия. Он дерзок, напорист, иногда неприятен. Он идет напролом. Он не ждет, что мир изменится, он выжимает из мира максимум, каким бы жестким тот ни был. В этом смысле Маузер — художественное воплощение того еврейского ответа, который нечасто показывают в музеях памяти: что евреи свершили после Холокоста.

И этот ответ заключался не в вечном трауре и не в культе страдания. Он заключался в бешеной энергии выживания и успеха: создании новой еврейской золотой эры в Америке и в сионистском возрождении. Он заключался в отказе быть определенным как жертва. В решении жить так, чтобы сам факт еврейского успеха оказался вызовом тем, кто хотел евреев уничтожить.

Маузер в исполнении Шаламе доводит этот принцип до гротеска. Собственной волей к победе он словно соревнуется с нацистской волей к уничтожению. Он ошибается, хитрит, нарушает правила, иногда заходит слишком далеко, но никогда не утрачивает внутреннего двигателя. И главное — не теряет дерзости. Для него недостаточно просто добиться. Он должен добиться вопреки. Он должен сделать свое существование оскорбительным для Гитлера.

Самая сильная сцена фильма — и парадоксально, что самая тихая, — не связана ни с теннисом, ни с Маузером. Это воспоминание его товарища, пережившего Аушвиц. Того заставляли обезвреживать неразорвавшиеся снаряды — так, чтобы в случае взрыва не пострадал ни один немец. Однажды он находит в лесу заброшенный улей. И вместо того чтобы самому съесть мед, он мажет им свое тело. Вернувшись в барак, он позволяет другим узникам слизывать мед со своей груди.

Это одна из самых пронзительных сцен, появившихся в кино за последние годы. Голодные евреи, лижущие мед с тела другого еврея. Крайняя нищета и безнадежность, доведенные до находчивости. Отчаяние, превращенное в дар. Ведь это тоже жест неповиновения, тоже плевок в сторону Гитлера.

Еврейская история всегда была историей серии рассказов. Мы помним тьму — но обязаны помнить и свет. «Марти Великолепный», как точно формулирует Дэвид Суисса, соединяет эти полюса. Он не отрицает Холокост, но и не позволяет ему стать последним словом. Он напоминает: ужас был реальностью, но он не имеет права владеть нашей идентичностью.

То, что действительно должно владеть нами, это решимость превратить самый страшный наш кошмар в кошмар для того, кто его породил. Не жить «после», а жить назло. Не быть объектом истории, а быть ее дерзким, шумным, неудобным субъектом.

В соответствии с этой логикой фильм «Марти Великолепный» — это целое послание в виде образа. Напоминание о том, что еврейская сила не только в памяти о погибших, но и в упрямом, иногда вызывающем, но всегда живом желании быть здесь. Наверху. И всерьез.