Шон Пенн понимал, что освобождение Яакова Острайхера из боливийского заключения, где тот провел два с половиной года, будет непростой задачей. Острайхер, на тот момент 52‑летний хасидский бизнесмен, переехавший из Бруклина в Боливию, чтобы управлять рисовой фермой, оказался в тюрьме после того, как его обвинили в отмывании денег и создании преступной организации. Его заключение в одной из самых жестоких тюрем Боливии привлекло международное внимание: программа Nightline на ABC сделала сюжет о его деле; о нем писали New York Times, BBC, Associated Press, боливийская и еврейская пресса. Казалось, что он уже никогда не вернется в Штаты.

И вдруг в декабре 2013 года он вернулся.

Министр юстиции Боливии заявил, что Яаков Острайхер исчез, находясь под домашним арестом. Хая‑Гити Вайнбергер, дочь Острайхера, рассказала, что ее отца «высадили в водах Тихого океана», а затем отпустили — но только после того, как ее дядя договорился о выкупе. Представитель Госдепартамента США лишь подтвердил журналистам, что Острайхер находится в Соединенных Штатах.

Что именно произошло, оставалось загадкой, хотя были разные намеки: конгрессмен из Нью‑Джерси Крис Смит, выступавший в поддержку освобождения Острайхера, опубликовал заявление, в котором поблагодарил Шона Пенна «за его неустанную работу по освобождению Яакова».

Как выяснилось, эта «неустанная работа» выглядела гораздо более масштабной, чем предполагалось ранее. В течение года, во время которого он снимался в фильме «Невероятная жизнь Уолтера Митти», актер разрабатывал план по тайному вывозу Яакова из Боливии — по суше, по воздуху или, если потребуется, даже через вентиляционные шахты больницы.

*  *  *

Яаков Острайхер вырос в ультраортодоксальной сатмарской среде в районах Вильямсбург и Боро‑Парк — замкнутых кварталах с черными шляпами и строгими правилами. Он выучил идиш раньше, чем английский, и ему запрещалось читать светские книги, смотреть телевизор и ходить в кино. Он учился в ешиве и строго соблюдал религиозные законы. Но при этом был необычайно любознательным юношей, стремившимся выйти за пределы своего замкнутого мира.

Иногда он заходил в городские суды, чтобы наблюдать за процессами, и мечтал стать адвокатом. Уже взрослым он научился управлять одномоторным самолетом — несмотря на свой страх высоты, а возможно и благодаря ему. В двадцать с небольшим он вошел в семейный бизнес по укладке полов и добился успеха как общительный и успешный продавец. К тридцати годам он ездил на «ягуаре» и катался на лыжах в Альпах.

Он женился, а позже развелся с женщиной, с которой познакомился через шадхена. Со временем вновь женился на Мириам Унгар, дважды разведенной матери троих детей, которая, по его словам, оказалась женщиной его мечты. У них был счастливый брак, пятеро детей на двоих, крепкая община в Боро‑Парке, внуки и достаток.

Пока не случился обвал фондового рынка в 2008 году.

Увидев, как бизнес иссякает, а инвестиционный портфель сокращается, Яаков обратился к своему финансовому управляющему — швейцарскому юристу Андре Золти — с вопросом о вложении с высокой доходностью. Ответ Золти был кратким: «рис».

Спрос в мире высок, объяснил Золти, а лучшего климата для выращивания, чем в Боливии, не найти: земля дешевая, рабочая сила еще дешевле. Он предложил Яакову вложиться в один из своих проектов — относительно новую рисовую ферму в районе Санта‑Крус, в тропической части страны, известной своими плодородными низинами, стабильными дождями и высокой влажностью. Управляла фермой колумбийский юрист Клаудия Лилиана Родригес Эспития, которой было чуть за тридцать; ранее она стажировалась в фирме Золти в Швейцарии.

Золти утверждает, что Яакова и других инвесторов предупреждали о рисках, даже об опасности из‑за политического климата Боливии. Сам Яаков это оспаривает. Но оба они ожидали большого успеха: если все пойдет по плану, крупнейшие инвесторы гарантированно заработают миллионы.

Яаков был ослеплен перспективой достичь огромного состояния. Боливия — одна из немногих стран, принимавших евреев во время Холокоста, и он видел свой проект как способ отплатить ей добром. Он создаст рабочие места для боливийцев, думал он. Построит школы.

Вскоре он уже летел восемь часов, затем еще семь часов ехал по бездорожью на джипе, чтобы увидеть ферму. Жене он сказал, что едет лишь посмотреть. Земля состояла из нескольких участков общей площадью более 20 000 гектаров, лишь часть была засеяна, и планировалось ежегодное расширение: больше риса, больше прибыли, больше богатства. Родригес Эспития показывала ему владения, а он уже представлял себе кошерную скотоводческую ферму на части территории…

Он вложил все свои сбережения в проект стоимостью около 26 млн долларов.

Вернувшись в Нью‑Йорк, Яаков был счастлив и уверен в успехе.

«Эта ферма изменит нашу жизнь», — сказал он Мириам.

Как он говорил впоследствии, прошло почти два года, прежде чем он пришел к убеждению, что Родригес Эспития выводит деньги из бизнеса. В 2011‑м он заявил агентству Associated Press, что она присвоила миллионы долларов из проекта, оформила ряд земельных участков на свое имя и оплатила покупку земли чеком, который оказался неоплаченным. Прежде чем можно было что‑то предпринять, она исчезла. (Родригес Эспития это оспаривает.)

Острайхер говорит, что был в отчаянии, но большая часть инвестиций находилась не в банке — она уже была посеяна в землю. Инвесторы могли вернуть свои средства, если кто‑то проконтролирует сбор урожая и приведет бухгалтерию в порядок. Золти предложил эту роль Яакову.

Убедить Мириам было нелегко. Она категорически не хотела переезжать в Боливию на длительное время для управления фермой. Отец Яакова — человек с жестким характером, переживший Холокост — также был против. Яаков продолжал уговаривать жену. Да, признавал он, ни один из них не разбирается ни в сельском хозяйстве, ни в рисе, ни в Южной Америке. И нет, они не говорят по‑испански. Но Мириам прекрасно разбирается в бухгалтерии, а он купит книгу по агрономии. Это будет приключение.

И он убедил ее. В декабре 2010 года супруги переехали в некий дом в городе Санта‑Крус‑де‑ла‑Сьерра, служивший офисом фермы, и привели тамошнюю кухню в соответствие с нормами кашрута.

Золти лишил Родригес Эспития доверенности. В 2012 году он сказал: «Я совершил большую ошибку, доверившись этой женщине». Управление инвестициями он передал Яакову.

Мириам занялась цифрами, а Яаков приступил к сбору урожая. Он говорит, что убедил рабочих, которые угрожали уйти, остаться, и распорядился пробурить на полях скважины с пресной водой. Урожай, по его оценке, должен был составить 35 млн фунтов риса. Яаков заказал огромное количество мешков из мешковины, каждый с гордой надписью Coliagro, названием новой компании.

В марте 2011 года он подал в полицию заявление против Родригес Эспития, обвинив ее в мошенничестве. (Родригес Эспития отрицает, что похитила деньги у Яакова, и утверждает, что ее часть работы — посев — была выполнена. Она выезжала за границу, в том числе в Швейцарию, где в основном проживала, а позже вернулась в Боливию. Она подала встречное заявление, обвинив Яакова в краже посеянного ею риса.)

Примерно в то же время на ферму начал приезжать следователь с вопросами; Яаков полагал, что тот помогает в деле против Родригес Эспития. Однако вопросы выходили за рамки его жалобы. Обеспокоенный, Яаков связался с временным поверенным США в Боливии, который посоветовал ему «рассказать и показать все — тогда его оставят в покое».

Яаков так и поступил: сообщил местоположение силосов, предоставил квитанции на сельхозтехнику и данные об урожае, который оказался даже больше ожидаемого: на сумму около 13 млн долларов. Он почувствовал удовлетворение, когда в мае 2011‑го узнал об аресте Родригес Эспития.

3 июня того же года, незадолго до планировавшегося вылета в Нью‑Йорк на праздник Шавуот, Яакова попросили зайти в офис специализированного полицейского подразделения по борьбе с наркотрафиком для «последнего набора вопросов».

На этот раз атмосфера была иной, враждебной. На Яакова надели наручники и прижали к стене. «Я не преступник!» — кричал он. Первым делом он позвонил жене, которая уже вылетела домой. Стараясь скрыть страх, он сказал ей связаться с посольством США. Это недоразумение, говорил он, не нужно волноваться. «Я буду в Нью‑Йорке к Шавуоту. К понедельнику точно».

Ночь Яаков провел в камере три на три метра. В ней не было ничего, кроме ведра, переполненного отходами, которые растекались по полу. Следующие дни он также провел там, ходя взад‑вперед и придерживая брюки обеими руками — полиция отобрала ремень.

Сотрудница посольства США навестила его, стараясь не задохнуться от запаха. Она принесла ему небольшое облегчение: полотенце и свежие фрукты. Но надежду она принести не могла. Отношения между Боливией и США были напряженными. Президент Эво Моралес в 2008 году просто выслал американского посла и сотрудников Управления по борьбе с наркотиками. Кроме того, в США не знали, виновен Яаков или нет.

Один из боливийских адвокатов сказал ему, что его, вероятно, освободят на слушании, если он заплатит взятку. Деньги предназначались судье и другим людям, которых нужно «удовлетворить». Яаков возражал, но адвокат предупредил: если он не заплатит, его отправят в тюрьму, а боливийские тюрьмы смертельно опасны.

Тогда Яаков достал деньги.

И он подумал, что ослышался, когда на следующий день в зале суда переводчик сообщил ему: прокуратура обвиняет его в отмывании денег и участии в преступной организации. Формальные обвинения еще не были предъявлены. Пока прокуратура будет готовить дело, Яакова отправляют в тюрьму.

Он быстро понял, что Родригес Эспития была арестована не по его заявлению. Ее обвиняли в отмывании денег и связях с бразильским наркоторговцем: несколько участков земли, которые она приобрела и засеяла, якобы принадлежали преступнику. (Спустя годы она будет оправдана.) Яаков оказался втянут в это расследование.

Он узнал, что в Боливии при подозрении в отмывании денег государство может конфисковать активы арестованного — в данном случае это означало тысячи тонн риса, которые он собрал.

Переводчик посоветовал ему спрятать деньги в носок. В тюрьме Пальмасола, куда его везли, можно купить себе жизнь, сказал он. Нет денег — нет жизни.

Пальмасола похожа на деревню. Примерно пять тысяч заключенных — плюс не только повара, врачи, домовладельцы и уборщики, но еще и охранники, распорядители наказаний и иногда палачи. Те, у кого самые длинные сроки, становятся «губернаторами»: именно они устанавливают правила.

Стоя у ворот Пальмасолы, обнесенных колючей проволокой, в первый день Яаков был уверен, что он тут единственный американец и единственный еврей. Убежденный, что его просто убьют, он позвонил жене, чтобы попросить прощения и попрощаться.

«Я сказал ей, что мы больше никогда не увидимся, — вспоминает он. — Это был самый тяжелый телефонный звонок в моей жизни».

Охранник на приеме посмотрел его документы и сообщил через переводчика, что его направляют в опасную зону тюрьмы. Но если Яаков заплатит 500 долларов, его отправят в более безопасное место. Он заплатил.

Хочет ли он отдельную камеру или будет жить на улице? 100 долларов. Одеяла, подушку и матрас? Еще 100. За дополнительные 50 долларов он даже мог получить телевизор.

Другой охранник попытался забрать единственный предмет, который Яаков принес с собой: мешочек с тфилин, которые он накладывал каждое утро. Эти тфилин отец подарил ему на бар‑мицву в 13 лет.

Здесь Яаков провел черту. «Я сказал ему: не войду без своих тфилин, так что если хочешь их забрать — можешь убить меня прямо сейчас». Он был зол — на Б‑га и на себя. И он велел переводчику отдать охраннику оставшиеся 300 долларов.

В первую ночь Яаков не спал. Какие‑то крики, казалось, раздавались совсем рядом. На следующее утро на земле неподалеку от места, где он спал, лежало безжизненное тело мужчины с перерезанным горлом.

Яаков надел тфилин и помолился, чтобы быть таким же сильным, как его отец в Освенциме и мать в Берген‑Бельзене. Он просил Б‑га дать ему силы пережить хотя бы ближайшие дни — до тех пор, пока это ужасное недоразумение не будет устранено.

Сотрудница посольства пыталась договориться, чтобы ему позволили спать на полу тюремной часовни. Но когда Яаков увидел крест на стене, он отказался.

«Я сказал ей: вы что, с ума сошли? Я не знаю, зачем Б‑г привел меня сюда, но точно не для того, чтобы я спал под крестом».

Мириам по телефону умоляла его передумать. Их раввин тоже пытался убедить его. Но Яаков ответил: «Если это такая хорошая идея — приезжайте сами и спите под крестом».

И добавил: «Моя мать семь месяцев боролась за жизнь в Берген‑Бельзене. Я не собираюсь выживать под крестом».

Мириам и Золти прислали ему деньги. За 1700 долларов авансом и по 250 долларов в месяц он получил наиболее безопасную камеру в секторе Пальмасолы под названием PC4.

«Это все равно было худшее место, которое я видел в жизни, но по сравнению с тем, где я был ранее, PC4 — семизвездочный отель», — говорит он.

Камеры там больше и чище, а вход в павильон имеет отдельные ворота. «Хозяин» павильона — тоже заключенный — платил другому заключенному кокаином, чтобы тот исполнял роль охранника.

У Яакова была своя камера размером два на три метра — достаточно, чтобы ходить взад‑вперед.

«Это все, что я делал — ходил или раскачивался вперед‑назад, трясясь как лист», — вспоминает он.

Когда он выходил, он считал шаги.

39 шагов до душа, где мужчины кололись и занимались сексом.

47 шагов до ворот павильона.

160 шагов до главных ворот, где стояли вооруженные полицейские.

Счет был способом выживания: по ночам часто вырубался трансформатор, и в полной темноте и хаосе он должен был найти дорогу обратно в камеру.

Пока Яаков находился в тюрьме, его семья в Нью‑Йорке отчаянно пыталась вернуть его домой. Мириам работала с юристами, собирала документы, которые, как она надеялась, докажут невиновность мужа. Она также проводила длительное время в Боливии, подкупая тюремных охранников, чтобы иметь возможность приносить Яакову пакеты с кошерной едой.

Наконец 23 сентября 2011 года — спустя три с половиной месяца после ареста — состоялось первое слушание по вопросу о залоге. Адвокаты Яакова пришли в суд с тысячами страниц документов, надеясь доказать, что ферма действовала законно.

Сначала показалось, что случится прорыв: судья постановил прекратить предварительное заключение и освободить Яакова под залог на время подготовки официальных обвинений.

Яакова вернули в Пальмасолу, где он стал ждать освобождения. Но вместо того судья без объяснений отменил собственное решение. Вскоре судья был назначен в вышестоящий суд.

«Тогда я впервые понял, что такое крупная коррупция, — говорит Яаков. — Я не понимал ее масштаба, не мог осмыслить происходящее, но знал, что я в беде».

Согласно обвинительному заключению 2013 года, версия прокуроров заключалась в том, что и Яаков, и Родригес Эспития были частью схемы по отмыванию денег в интересах бразильского наркоторговца Максимилиано Дорадо и его брата. (Дорадо, известный как «Золотой мальчик», сбежал из бразильской тюрьмы в 2001 году, где отбывал наказание за торговлю наркотиками, убийство и отмывание денег.)

Прокуроры утверждали, что братья Дорадо использовали Родригес Эспития как подставное лицо, оформляя сельскохозяйственные земли и технику на ее имя, чтобы скрыть свое владение. Родригес Эспития засевала рис — а Яаков собирал урожай — на землях, принадлежавших наркоторговцу.

Полиция начала расследование в отношении братьев Дорадо в декабре 2010 года — примерно в то же время, когда Яаков приехал в Боливию управлять фермой. После обыска в одном из объектов недвижимости Дорадо в рамках антинаркотической операции власти развернули полномасштабное финансовое расследование, в ходе которого были обнаружены записи и документы, которые, по утверждению прокуроров, связывали Яакова и Родригес Эспития с братьями Дорадо.

В результате были конфискованы земельные участки, скот, оборудование и рис, которыми управлял Яаков.

В обвинительном заключении утверждалось, что Яаков знал о связях братьев Дорадо с наркоторговлей и, тем не менее, действуя как представитель Золти, санкционировал сделки Родригес Эспития.

Сам Золти обвиняемым не проходил.

Формальные обвинения против Яакова были предъявлены позже — более чем через два года после ареста. Он говорит, что ему почти ничего не объясняли, в чем именно его обвиняют. В Боливии человека можно держать под стражей по подозрению в отмывании денег до 18 месяцев без предъявления обвинений. На практике, как сообщили адвокаты, этот срок может быть и значительно больше.

Яаков и Родригес Эспития находились в заключении, не понимая сути предъявляемого им дела.

Стив Мур, частный детектив и бывший агент ФБР, узнал о деле Яакова от пасынка Мириам. Мур стал известен благодаря своей поддержке Аманды Нокс, чей неправомерный обвинительный приговор в Италии был отменен, пока Яаков сидел в тюрьме.

Он прилетел в Боливию расследовать это дело.

«Я сразу увидел, что это мошенничество, — рассказывает Мур. — Во‑первых, его обвиняли в финансовых преступлениях, но никто даже не запросил его банковские счета — а это первое, что делают при расследовании финансовых преступлений. Во‑вторых, не было намерения доводить дело до суда».

Мур составил свой отчет в июне 2012 года.

«Совокупность обстоятельств убедила меня, что это санкционированное государством похищение, — говорит он. — Я подумал: через шесть месяцев он либо будет освобожден, либо мертв, — и я не видел, как мы сможем его вытащить».

Мур притворился родственником Яакова, чтобы навестить его в тюрьме.

«Я бывал в страшных местах за время своей карьеры, и Пальмасола в их числе. Это как в “Повелителе мух”», — заключает он.

Яаков до сих пор помнит совет Мура, сделанный им в ходе визита: «Он сказал: “Пообещай, что сделаешь все, что нужно, чтобы выжить. Ты не обязан никому рассказывать, что именно сделал, — ни жене, ни раввину, ни в какой‑либо книге. Просто пообещай мне, что выйдешь отсюда вертикально, а не горизонтально”».

Яаков вспоминает, как жестоко его избили в Йом‑Кипур за то, что он вышел из камеры после отбоя, — в ушах у него звучали молитвы. В другой раз его били металлическими прутьями, и его кровь впитывалась в землю, пропитанную кровью других избитых заключенных.

Во время одного из таких избиений некий заключенный вмешался.

«Он предложил вывести меня оттуда. Все, что нужно, купить ему пакет листьев коки и платить по 10 долларов в день за охрану», — вспоминает Яаков.

Была лишь одна оговорка: если он задержит платеж — охранник убьет его.

Это была сделка, от которой нельзя было отказаться.

Однажды другой заключенный намеренно толкнул Мириам во время ее визита. Яакову дали понять, что это провокация, и, если он не ответит, следующий удар будет ножом.

Яаков дал телохранителю 100 долларов, чтобы «решить проблему».

«Когда с тобой обращаются как с животным, ты и становишься животным», — резюмирует он.

Два конгрессмена США посетили Яакова и дали показания в его защиту, в том числе Крис Смит, прилетевший в Боливию на слушание в июне 2012 года.

Позже Смит рассказал, что видел, как Фернандо Ривера Тардио — директор юридического отдела Министерства внутренних дел Боливии — угрожал судье, если тот продолжит слушание.

Судья приостановил процесс.

После каждого слушания Яакова возвращали в тюрьму, где даже телохранитель не мог защитить его от рейдов полиции.

«Они врывались, переворачивали камеру, топтались по кровати грязными сапогами, затем заставляли нас раздеваться догола и наклоняться, чтобы проверять палками наши гениталии», — рассказывает он.

Иногда прокуратура предлагала ему признать вину, но он отказывался. Один из адвокатов предупредил его: даже если он подпишет признание, его не выпустят. Это будет лишь инструмент для удержания его в заключении.

Дни тянулись бесконечно.

39 шагов до душа.

47 шагов до ворот.

160 шагов до главных ворот.

Заключенные говорили Яакову, что единственная надежда выбраться, если президент Моралес вмешается лично. Однако Моралес был критиком Соединенных Штатов, и это казалось маловероятным. Тогдашний президент Венесуэлы Уго Чавес мог бы оказать давление на него, но Чавес был еще более резким противником США, чем Моралес.

По мнению заключенных, оставался лишь американец, к которому Чавес относился с симпатией: актер Шон Пенн.

Пенн и Чавес сотрудничали при оказании помощи Гаити после разрушительного землетрясения 2010 года.

«Я сказал жене: если Всевышний хочет вытащить меня из этой тюрьмы, Ему придется позвонить Шону Пенну», — говорит Яаков.

Он наугад позвонил агенту Пенна в Беверли‑Хиллз. Оператор повесил трубку. Мириам тоже пыталась звонить. Тоже повесили трубку.

К тому моменту она уже связалась с представителями организации Aleph Institute — еврейской структуры, оказывающей поддержку заключенным. Директор по конституционной защите организации, раввин Цви Боярский начал спрашивать людей за субботними столами и на мероприятиях Хабада:

«Кто‑нибудь знает Шона Пенна?»

Все изменилось после того, как в мае 2012 года программа Nightline телеканала ABC показала сюжет о Яакове.

Терри Моран прилетел в Боливию и снимал Яакова в Пальмасоле.

Он взял интервью у Мириам прямо у ворот тюрьмы и спросил, что она чувствует, когда выходит после очередного визита.

«Это пытка, — ответила она, заплакав. — Боль, ведь я вижу, как он смотрит, когда я ухожу. Он стоит за воротами и видит мою муку, и он бежит, чтобы мне было легче уйти. Он думает обо мне, хотя страдает он».

Камера не зафиксировала тот момент, когда охрана обнаружила съемочную группу.

Команда ABC успела бежать, а Мириам задержали.

Два мучительных часа спустя ее привели к Яакову: она рыдала так, как никогда прежде он не видел.

Полиция предупредила: если она вернется, ее посадят в тюрьму.

И ей пришлось попрощаться навсегда.

«После того, как она перестала приходить, я перестал хотеть жить», — говорит Яаков.

Они все еще разговаривали по телефону, но разговоры стали редкими и полными ссор.

Он ожесточался. Его психическое состояние ухудшалось. Он часто пил. Отрастил длинные волосы, как у самых суровых заключенных.

Их разрыв стал для него большим наказанием, чем действия боливийских властей: «Я был готов все закончить. Мне было все равно. Я надеялся умереть».

Надевать тфилин каждый день стало мучением — настолько велик был его гнев на Б‑га: «Я сказал Ему: если Ты Творец, забери меня домой».

Убежденный, что умрет в тюрьме, Яаков объявил голодовку. Она длилась месяцы. Он истощал, начал галлюцинировать, весил около 48 килограммов.

Однажды он услышал громкий удар в дверь камеры.

У него хватило сил схватить нож, который он держал возле кровати.

Но, увидев сотрудника дисциплинарной службы, опустил нож.

Это была не казнь.

Через ворота он увидел не палача. Там стоял Шон Пенн.

На субботнем обеде в Лос‑Анджелесе, после выхода сюжета в Nightline, один человек сказал раввину Боярскому, что не знает Шона Пенна, но знает телохранителя Марка Уолберга. Может быть, это поможет? Так раввин сначала изложил дело Яакова телохранителю, а затем напрямую Уолбергу, который согласился позвонить Пенну.

«Люди, которые говорили с Марком Уолбергом, знали, что у меня были отношения с Чавесом, — говорит Пенн. — Но они не знали, что примерно за две недели до того я совершил дипломатический визит в Боливию и имел очень приятную встречу с самим президентом Моралесом».

Они познакомились, когда Пенн работал на Гаити в качестве посла по особым поручениям.

В 65 лет Пенн — двукратный лауреат «Оскара» и «главный государственный деятель Голливуда», актер, которого много раз называли одним из лучших в своем поколении. Но он также и своеобразная знаменитость. Он вывозил жителей Нового Орлеана из зоны наводнения. Чтобы помогать в ликвидации последствий землетрясения 2010 года на Гаити, Пенн месяцами жил в палатке, занимаясь переселением людей и организацией медицинской помощи. Его импровизированная благотворительная организация по реагированию на чрезвычайные ситуации, ныне известная как CORE, сумела преодолеть статус «игрушечного проекта кинозвезды» и стала уважаемой структурой. В 2020 году именно она организовала ранние пункты тестирования на коронавирус по всей территории США, включая большой временный центр на стадионе «Доджер», способный обслуживать до 7500 человек в день.

При этом Пенн оставался таким дипломатическим искателем острых ощущений, курящим одну сигарету за другой и вторгающимся туда, куда официальная американская дипломатия добраться не может.

Получив звонок от Уолберга, Пенн поговорил с Унгар, связавшей его с Муром, бывшим агентом ФБР. Тот изложил свои выводы и свою теорию боливийской коррупции. Пенн проверил информацию через контакты в Госдепартаменте и Министерстве финансов США. Убедившись, что заключение Яакова действительно является несправедливостью, он немедленно запланировал поездку в Ла‑Пас, столицу Боливии.

«Мой испанский сегодня практически никакой, да и тогда он был весьма ограниченным, — говорит Пенн. — То, что я мог предложить, основывалось на моих хороших отношениях с Моралесом. По телефону это было бы малоэффективно».

Он также понимал, что действовать нужно быстро: организм Яакова начинал сдавать из‑за голодовки.

Моралес и Пенн попинали футбольный мяч, после чего каждый перешел к просьбам. Моралес хотел, чтобы международное сообщество легализовало листья коки — продукт, имеющий множество медицинских применений, но используемый также для производства кокаина. Открытие легальных рынков для этих листьев могло бы помочь вывести его страну из бедности, говорил Моралес. Он просил Пенна фактически стать послом Боливии при ООН по вопросу коки. Пенн оставил эту возможность открытой, одновременно подняв вопрос об освобождении Яакова.

«Я сказал Моралесу: “Последнее, что вам нужно, это чтобы в вашей тюрьме умер американец, который позже окажется невиновным”», — вспоминает Пенн.

Моралес предоставил ему один из своих военных самолетов, чтобы той же ночью вылететь в Пальмасолу.

«Того человека, которого я видел в Nightline, уже больше не было, — вспоминает Пенн свое первое впечатление от Яакова. — Он был как палка, истощенный и дрожащий. Я сказал ему: “Слушай, я верю в твою невиновность, и я говорил с президентом Моралесом, он тоже считает тебя невиновным. Я вытащу тебя отсюда”».

Пенн добился перевода Яакова в больницу и сказал, что Моралес заверил его: все будет улажено.

Но Пенн опасался, что те, кто наживался на рисе, могут почувствовать себя более уязвимыми, если Яаков окажется вне тюремных стен. Он опасался, что «любая охрана, которая могла быть создана для защиты Яакова в больнице», может включать внедренного человека, посланного его убить.

Тогда Пенн связался с Чавесом. «Я сказал: “Слушай, этого парня нужно вывезти из тюрьмы сегодня ночью. Это серьезно. Он умрет”», — рассказывает Пенн.

Чавес направил своих офицеров в Боливию, чтобы обеспечить Яакову охрану в больнице.

Новость о том, что Пенн посетил Яакова в Пальмасоле во время поездки в Боливию, стала известна после того, как газета El Deber опубликовала серию фотографий Пенна в тюрьме. Посетителям обычно не разрешают приносить камеры в Пальмасолу, но журналист Гидер Арансибия убедил одного из офицеров передать ему снимки встречи. (Офицеров, обвиненных в утечке фотографий, позже уволили.)

«Что бы случилось, если бы я не опубликовал эти фотографии? Яаков бы умер», — говорит Арансибия.

Пенн вернулся в Малибу, уверенный, что Яакова скоро освободят.

Но через несколько недель ему вновь отказали в залоге. И полиция прибыла в больницу, чтобы вернуть истощенного американца в Пальмасолу.

Но венесуэльские офицеры остановили их.

«Я был страшно напуган. Я знал, если вернусь в Пальмасолу, это будет смертный приговор», — говорит Яаков.

Пенн решил изменить тактику. А что, если вывезти Яакова из страны самостоятельно?

Он говорит, что обсудил эту идею с временным поверенным США, посольствами двух соседних стран и высокопоставленным чиновником Госдепартамента: «Мне дали понять: не рассказывайте нам, что вы делаете, но действуйте».

Со специалистом по эвакуации, выдававшим себя за переводчика, Пенн снова прилетел в Боливию.

Они посетили Яакова в больнице.

«Охрана была слабой. Мне это понравилось — если решаться, то сейчас», — говорит Пенн.

Актер наливал выпивку охранникам, чтобы отвлечь их, пока специалист изучал вентиляционные шахты — возможный маршрут побега.

В какой‑то момент Пенн наклонился к Яакову и прошептал, что его можно тайно вывезти. К большому удивлению Пенна, тот отказался.

«Происходившее в тюрьме лишало человека человеческого облика, и он сломался. Вот с кем я имел тогда дело», — говорит Пенн.

Яаков при этом стал одержим идеей добиться справедливости.

«Он сказал мне: “Я верну свои деньги и добьюсь, чтобы этих ребят посадили в тюрьму”, — вспоминает Пенн. — Я сказал ему: “Если ты изменишь намерение, дай мне знать”. У меня дома была своя жизнь. Двое детей. Я не мог продолжать все это, если он сам не хотел возвращаться домой».

Вскоре, внезапно, Яаков, казалось, был оправдан. Возможно, отчасти благодаря усилиям Пенна, которые он довел до уровня Капитолийского холма, отчего внутри боливийского правительства, похоже, возник раскол. В ноябре 2012 года, когда Яаков все еще находился в больнице, министр внутренних дел страны Карлос Ромеро на пресс‑конференции объявил, что в правительстве действовала масштабная сеть вымогателей и дело Яакова привело к первым арестам в рамках усилий Ромеро по ее демонтажу. Согласно судебным документам, сеть представителей судебной власти и прокуратуры вступила в сговор с целью удерживать Яакова в тюрьме, в то время как другие государственные чиновники — из DIRCABI, агентства, отвечающего за управление конфискованным имуществом, — продавали тысячи тонн риса с фермы, которой он управлял. (Одного из арестованных чиновников обвинили в получении почти 10 тыс. долларов незаконной прибыли от этой продажи.) Были и те, кто требовал, чтобы Яаков платил им взятки в обмен на свободу. Так называемым главарем оказался Фернандо Ривера Тардио, директор юридического департамента Министерства внутренних дел, о котором конгрессмен Смит засвидетельствовал, что тот запугивал судью на одном из слушаний по делу Яакова.

В итоге около 40 человек — как внутри правительства, так и за его пределами — были вовлечены в это дело по мере того, как в прессе появлялись все новые подробности о la red de extorsión («сети вымогательства») и ее жертвах. Агентство Associated Press назвало это крупнейшим скандалом, когда‑либо сотрясавшим судебную систему Боливии. Как и другие замешанные чиновники, Ривера Тардио признал себя «виновным» до начала судебного разбирательства, хотя продолжал настаивать на своей невиновности. Его логика была проста: отбывать срок в тюрьме легче, чем терпеть неопределенность предварительного заключения. Он был приговорен к трем годам лишения свободы.

Яаков быстро стал одним из самых узнаваемых людей в Боливии: его фотография пестрела на первых полосах газет. Его длинный хвост, камуфляжная шляпа и рыжеватая борода стали своего рода символом этого дела.

К началу следующего судебного заседания, вспоминает Яаков, его юридическая команда была уверена, что вскоре его освободят. Аресты последних месяцев формально не оправдывали его, но показывали, что у высокопоставленных чиновников были коррупционные мотивы для его заключения. Адвокаты привезли жену Яакова, полагая, что это повысит его шансы. Судья Энеас Фатима Джентиле Альварес постановил, что он может выйти под залог, что означало возможность обменять камеру в Пальмасоле на домашний арест. Охранники, выставленные у дома, ограничивали бы его свободу передвижения, и Яаков при этом должен был платить им зарплату.

Ночью 18 декабря 2012 года впервые за полтора года Яаков и его жена оказались вместе вне тюрьмы. Но вряд ли они когда‑либо чувствовали себя столь далекими друг другу. Она хотела, чтобы он пытался бежать, — сделать это из‑под домашнего ареста в Санта‑Крус‑де‑ла‑Сьерра было гораздо легче, чем из тюрьмы. Она так много сделала ради него. Но он снова отказался. Она обвинила его в том, что деньги для него важнее, чем она. Он обвинил ее, что она не понимает его потребности в справедливости. На следующее утро она улетела в Нью‑Йорк, и он понял, что их брак, возможно, разрушен навсегда.

Дело было не только в том, что Яаков хотел вернуть рис. Он погружался в некое подобие безумия. Пытался ли он заново пережить Холокост, отомстить так, как его родители не смогли? Казалось, что сама борьба придает его жизни смысл.

Меммотт, поверенный в делах США, вспоминает, как ужинал тогда с Яаковом, и тот указал на антенну соседа, сказав: «Видишь ту антенну? Это через нее ЦРУ передает сигналы в мой мозг, приказывая мне покончить с собой». Меммотт был встревожен. Он сказал Яакову, что отвечает за все, что делают США в Боливии, и ничего подобного не происходит. Яаков покачал головой: «Именно это ты бы и сказал, если бы все, что я говорю, было правдой».

Яаков был одержим расследованием предполагаемой сети вымогательства. «Ведь дома думали, что я наркоторговец», — говорит он. Он давал показания в суде и участвовал в боливийских телешоу, рассказывая о своем деле. Казалось, это был единственный способ очистить свое имя.

Спустя какое‑то время Яаков позвонил Пенну из‑под домашнего ареста: «Если когда‑нибудь снимут фильм об этой безумной истории, пообещай сыграть меня».

Пенн согласился.

И только после этого Яаков сказал: «Хорошо. Тогда вытащи меня отсюда».

Сильвия Блэк (псевдоним) помнит декабрьское утро 2013 года, когда они вывезли Яакова из страны. День был теплым.

Всего полтора метра ростом, с широкой улыбкой и резким, деловым характером, Блэк была частным детективом. Ее муж Билл Стюарт (также вымышленное имя) имел военный опыт. Оба работали за границей в сфере наблюдения и контрнаблюдения и участвовали в операциях по эвакуации людей из разных стран.

Когда через знакомых в разведывательных кругах они узнали, что есть человек, которого нужно тайно вывезти из Боливии, и что Госдепартамент официально помогать не будет, но препятствовать не станет, они поняли намек: если их поймают, они будут сами по себе.

Работа финансировалась в основном семьей Яакова.

Сам он получил подробные инструкции и старался следовать им буквально.

Сказал своим государственным надзирателям, что летит в Ла‑Пас за кошерной едой на неделю — это ему разрешалось в рамках домашнего ареста.

Перед уходом дал выходной домработнице.

В Ла‑Пасе он зашел в местный центр Хабада, забрал еду и направился в парк, где его ожидала Блэк.

Она была в круглой шляпе, красной рубашке и синих брюках — как было условлено.

Они встретились взглядами. Блэк пошла вперед.

В гостиничном номере их ждал Стюарт.

Яаков был в истерике. Он не сомневался: полиция уже едет.

Блэк должна была поддерживать его.

Если один из самых узнаваемых на тот момент людей Боливии собирался исчезнуть, то он должен был стать кем‑то другим. И этим «кем‑то» был Билл Стюарт.

Они подготовили поддельную визу с фотографией, где лицо Стюарта оказалось совмещено с лицом Яакова.

Яаков должен был пересечь границу по паспорту Стюарта.

Стюарт проверял его:

— Дата рождения?

— Адрес?

— Имена родителей?

— Братьев и сестер?

Яаков и Блэк должны были изображать супружескую пару в туристическом путешествии.

Стюарт настоял, чтобы сделать несколько фотографий на полароиде, как «доказательство» их брака. Блэк положила эти снимки в сумку.

Затем началось самое трудное.

Как у всех хасидов, у Яакова были пейсы. И их нужно было срезать.

«Я сказал: я не могу их срезать», — вспоминает Яаков.

Стюарт ответил: «Если ты не будешь похож на человека в паспорте, ты не выйдешь из этой комнаты».

Пейсы все‑таки были срезаны. Пони‑тейл — длинный хвост, который он отрастил в тюрьме — тоже.

Ему побрили голову, нанесли грим, чтобы скрыть, что кожа после стрижки, добавили седины в бороду, надели другие очки и новую одежду.

Он повторял: «Меня зовут Билл Стюарт. Я из Линкольна, Небраска. Я родился 14 мая 1962 года».

А в Малибу Шон Пенн целый день ходил по комнате и курил.

Он почти ничего не знал о ходе операции.

«Профессионалы взяли все на себя», — говорит он.

Когда Блэк вышла из отеля и оказалась в машине с Яаковом, ей пришлось изо всех сил постараться, чтобы удерживать его в состоянии спокойствия. Хлороформ, который был у нее с собой, оказался бы бесполезен. Яаков должен был быть бодрым и собранным, чтобы легенда сработала. Блэк дала ему бутылку якобы с водой, на деле наполненную водкой, в надежде, что это приглушит панику. И теперь, выпивая и рыдая из‑за своих разрушенных отношений с Унгар, Яаков был подавлен как самим побегом, так и тем, что ждало его на свободе.

Он говорил, что передумал бежать, опасаясь, что его домработницу и адвоката обвинят в его побеге. Блэк сказала Яакову, что они заявят, будто его похитили.

Наконец машина добралась до перуанской границы. Они вышли. После того, как Яаков воспользовался паспортом Стюарта, Блэк передала его обратно мужу через водителя, спрятав в книге. Блэк и Яаков отправились в местный аэропорт, чтобы вылететь в Лиму.

Там уже Блэк передала «посылку» сотрудникам посольства США, которые должны были посадить его на самолет в Штаты. Пенн заранее предупредил американских чиновников в Лиме о прибытии Яакова.

«Как только они поняли, что происходит, это стало для них важным, — говорит он. — К их границе прибыл американец, у них были там свои люди, и они помогли».

(Представитель Госдепартамента говорит: «Как Департамент сообщил средствам массовой информации в то время, правительство США не имело никакого отношения к тому, что Яаков Острейхер покинул Боливию».)

Лишь после взлета Яаков узнал, что он возвращается не в Нью‑Йорк — он летит в Лос‑Анджелес, где его ожидал Пенн.

Яаков сидел в первом классе в подавленном состоянии. Он уезжал из Нью‑Йорка гордым, состоятельным человеком с крепким браком, уважаемым в своей общине. Теперь же он возвращался физически ослабленным и психически сломленным. Он не знал, удастся ли ему спасти свой брак и не встретит ли его община подозрением на всю оставшуюся жизнь.

Сойдя с трапа самолета, Яаков увидел, что Пенн ждет его в переходе вместе с вооруженными сотрудниками Министерства внутренней безопасности США и службы TSA. Пенн проводил Яакова к машине, где его уже ждал врач, и вся группа отправилась в отель в Санта‑Монике, где Яаков мог прийти в себя и укрыться от журналистов.

Когда пресса в конце концов разыскала их, Пенн быстро принял решение о следующем шаге.

«Шон сказал мне: “Мой дом — твой дом”, — вспоминает Яаков. — Я спал целыми днями, а Шон приходил, разговаривал со мной, гладил меня по спине и говорил, что все будет хорошо: “Держись, все в порядке”».

После того как Пенн временно поселил Яакова в своем доме в Малибу, он предложил ему помощь психотерапевтов и специалистов по зависимостям, чтобы справиться с тяжелым пьянством, которое не прекращалось. Друзья Пенна, включая Дэнни Трехо и Роберта Дауни‑младшего, по очереди приходили поговорить с Яаковом или присмотреть за ним.

В какой‑то момент прибыла большая коробка, наполненная брюками, рубашками, свитерами, костюмами и пальто Gucci — все точно по размеру Яакова, также там были часы Harry Winston. В записке было сказано: «Это не благотворительность. Речь о том, чтобы хорошо выглядеть для “возвращения”. С уважением Роберт».

«Когда я получил эту коробку, я плакал как ребенок, — говорит Яаков. — В Пальмасоле я видел худшее в человечестве. Но теперь я увидел и великую сострадательность, и храбрость. Конечно, от Шона, но также от Сильвии и Билла. От моих адвокатов в Санта‑Крусе. От Стива Мура, который столько раз свидетельствовал в мою пользу, и от Ларри Меммотта, потому что он сохранил мое бегство в тайне. И вот снова — от Роберта Дауни‑младшего…»

Но Яаков был убит горем. Унгар знала о его возвращении, но не захотела с ним разговаривать и с тех пор так и не общается.

(Она не ответила на многочисленные просьбы об интервью.)

Пенн убеждал своего гостя облегчить страдание, вернувшись в синагогу.

«Я сказал Шону: “Кто ты такой, агностик, чтобы указывать мне, что делать? Я еще не готов встретиться с Б‑гом. Я не пойду”», — рассказывает Яаков.

Но Пенн настоял, чтобы пойти с ним на службу и держать молитвенник. Когда община начала петь «Леха Доди», приветствуя субботу, — молитву, которую Яаков произносил тысячи раз прежде, — стена, которую ему пришлось возвести вокруг своего сердца, начала рушиться.

«Я начал рыдать, слезы сами полились, — говорит Яаков. — Шон сказал: “Ты почувствуешь себя лучше, Яаков. Просто продолжай молиться”. Я был невероятно тронут тем, что этот агностик сообщил мне смелость молиться Б‑гу».

Постепенно Яаков начал приходить в себя. И он пришел к убеждению, что пережитое в Боливии углубило его веру.

«Я понял, когда я отказался от Ашема, я хотел умереть, — говорит он. — Я понял, что все происходящее гораздо больше, чем я могу понять. Я перестал задавать вопросы и просто продолжил идти своим путем. Именно это и сохранило мне жизнь».

Его дочь, Хая‑Гити Вайнбергер, прилетела в Лос‑Анджелес со своими детьми, чтобы увидеть отца.

«Я сказал Шону: “Я не могу их увидеть, потому что у меня нет белой рубашки”. И Шон дал мне рубашку, — рассказывает Яаков. — Я сказал: “Мне понадобится черный костюм”, и он повел меня в свою гардеробную со множеством разных костюмов и сказал: “Яаков, выбери любой”. Я сказал ему: “Я не могу их увидеть без черной шляпы”. Он ответил: “Сейчас вернусь”. И запрыгнул в свой пикап, а через некоторое время вернулся с шестью разными шляпами. Он сказал: “Одна из них точно подойдет. А теперь пойдем встречать твоих внуков”».

Когда внуки Яакова увидели его, они не узнали своего дедушку.

«Я встал посреди комнаты и сказал им: “Хотите услышать интересную историю?” — вспоминает Яаков. — “Вы знаете, что был один человек, очень сильный и никого не боявшийся?” Они кивнули, и я сказал: “Вот этот человек — Шон Пенн. Хотите увидеть, какой он сильный?” И я сказал Шону: “Пожалуйста, встань на колени”. И прямо там, посреди комнаты, Шон опустился на колени. Я позвал своих внуков: “Хотите потрогать его бицепсы?” Один за другим они подошли к лауреату «Оскара», стоявшему на коленях на полу, и потрогали его бицепсы.

Обвинения, которые в итоге были предъявлены Яакову, Родригес Эспития и братьям Дорадо по делу об отмывании денег, были выдвинуты через две недели после того, как Яаков покинул страну. Боливийское правительство объявило его беглецом, а один из высокопоставленных министров обвинил правительство США в организации его побега. Моралес ушел в отставку в 2019 году.

«Нынешняя администрация не рассматривала возможность давать какие‑либо оценочные суждения о ситуации, которая произошла при предыдущей администрации», — говорит источник в боливийском правительстве, не подтверждая, существует ли в настоящее время запрос на экстрадицию Яакова.

Родригес Эспития, проведшая более полутора лет в различных тюрьмах, в 2024 году была оправдана коллегией из трех судей. Ее адвокаты утверждали, что она тоже стала жертвой вымогательской сети и, хотя у нее были деловые отношения с Максимилиано Дорадо, ей не было известно о его криминальном прошлом. Ни один из банков, через которые проходили ее средства, никогда не помечал какие‑либо операции как подозрительные.

«Он должен был остаться и доказать правоту своих слов, потому что он нанес большой ущерб мне и сотням семей, которые получали зарплату благодаря нам», — говорит Родригес Эспития о Яакове. Она и Золти борются за возвращение активов, которые все еще остаются запутанными в отношениях с государством. Теперь они заявляют, что намерены провести голосование среди инвесторов, включая Яакова, по вопросу о продаже земли.

Услышав это, Яаков приходит в ярость: «Я бы не хотел снова оказаться в одной стране с этими людьми, не говоря уже о новом совместном бизнесе. Все это абсолютное безумие».