Commentary: В поисках утраченного еврея
Я не самый большой еврей — бывают и поеврее.
Питер Кук. За гранью
Прустовская эпопея придется по вкусу не всем, даже если заедать ее мадленками. Роман À la recherche du temps perdu («В поисках утраченного времени») с его 1 267 069 словами — самое пространное произведение из когда‑либо опубликованных: по его 3000 с лишним страниц бродят сотни персонажей.
Роман не дарит читателю почти что ни одного из привычных удовольствий художественной литературы: в нем нет ни линейного сюжета, ни точного окончания, счастливого или грустного, ни персонажей, в которых мы могли бы узнать себя. Многие предложения растягиваются на 200 слов и больше, некоторые включают в себя вводные предложения, а те порой увлекают — то бишь отвлекают — не менее предложений, в которые вставлены. Абзацы растягиваются на две‑три страницы убористой печати. Слишком длинные главы не дают читателю передышки. «В поисках утраченного времени» не глотаешь — им давишься.
Почему же тогда роман, полный подобных препятствий и лишенный привычных удовольствий художественной литературы, считается величайшим произведением прошлого? Во‑первых, на его страницах то и дело находишь фрагменты настолько великолепные, что их тянет перечитать и поразмыслить над ними, прежде чем двигаться дальше. Читая недавно «Содом и Гоморру», четвертый том эпопеи, на первых же 20 страницах я наткнулся на рассуждения Пруста: «Чтобы оценить сон, чтобы пролить луч света в эту тьму, пригодится немного бессонницы. Безотказная память не слишком‑то побуждает нас изучать феномен памяти» . О женщинах, чьи мужья слабы или женоподобны, Пруст замечает, что «в конце концов у них появляются достоинства и недостатки, которых нет у их супругов. Чем легкомысленней, женоподобней, бестактней муж, тем больше жена превращается в угрюмое олицетворение добродетелей, которыми он должен бы обладать». И еще: «Тот, кто имеет необычную склонность к людям своего пола, чувствует себя так, будто он один такой в целом мире, и лишь позже впадает в другое преувеличение: теперь он воображает, что единственное исключение — это нормальный человек». Рене Гроос, современник Пруста, называл его «гением чистой мысли»; другая его современница, Людмила Савицкая, утверждала: «Искусство Марселя Пруста — искусство ясности». Ни тот, ни другая не преувеличивали.
«В поисках утраченного времени», бесспорно, проникает в психологию глубже любого другого произведения и глубоко проникает в самые значимые темы: общество, любовь, искусство. О любви писали многие. Пруст тоже писал о ней, но еще он (пожалуй, единственный) писал о том, каково это — разлюбить. По словам Жана‑Ива Тадье, самого скрупулезного биографа Пруста, «самым значимым вкладом Пруста в постижение страсти было то, что он отметил не только ее рождение, но и гибель». Что же до искусства, в особенности до искусства художественной литературы, то Пруст отмечает: «…эту самую важную, единственно правдивую книгу большой писатель должен не выдумывать, в расхожем смысле этого слова, поскольку она существует в каждом из нас, но переводить. Долг и задача писателя суть долг и задача переводчика» .
Кем же был гений, создавший это монументальное, великолепное, уникальное произведение? Пожалуй, он единственный среди великих писателей был евреем по меркам евреев. Марсель Пруст родился в 1871 году. Его отец Адриан, номинальный католик, врач, специализировавшийся на общественной гигиене, был сыном свечника. Его мать Жанна, урожденная Вейль, дочь преуспевающего биржевого маклера, поклонница искусства, была еврейкой, пусть и не соблюдающей. Марселя крестили в католической церкви, но ее обряды он не исполнял. На девятом году у него случился первый приступ астмы; заболевания дыхательной системы в конце концов и свели его в могилу в 1922 году в возрасте 52 лет. В 16 лет Пруст осознал свою гомосексуальность. В юности писал рассказы, критические статьи, переводил Джона Рескина, начал роман «Жан Сантей», но так его и не закончил, а в 1909 году, в 38 лет, принялся за эпопею «В поисках утраченного времени».
Наполовину еврей и полностью гей, во французском обществе своего времени Марсель Пруст был дважды изгоем. И это положение позволило ему с особенной проницательностью постичь внутреннее устройство общества. В молодости он был карьеристом и снобом, однако впоследствии этот сноб лучше, чем кто бы то ни было, показал природу снобизма. Пруст желал занимать высшее положение в обществе, но, добившись этого, осознал, что это вовсе не так прекрасно, как кажется со стороны. И если у его эпопеи есть лейтмотив, то такой.
До какой степени еврейство Марселя Пруста повлияло на создание «В поисках утраченного времени»? Можно ли назвать его еврейским писателем, частью той группы еврейских гениев XX века — вместе с Эйнштейном, Фрейдом и Кафкой, — никто из которых не соблюдал традиции иудаизма? Пожалуй, в этом смысле ближе всего к Марселю Прусту другой великий французский писатель, Мишель де Монтень (1533–1592): его отец тоже был христианин, а мать еврейка. Монтень был первым великим эссеистом, но с Прустом его роднит некоторая извилистость стиля. Оба стремились к цельности, но так ее и не добились. Оба до смерти работали над своими главными книгами — Монтень над «Опытами», Пруст над романом «В поисках утраченного времени»: поневоле вспомнишь слова Поля Валери о том, что настоящий художник никогда не заканчивает произведение, а лишь оставляет его.
Андре Жид блистательно отозвался о даре обоих писателей внимательному читателю: «Такое чувство, будто, переворачивая страницу за страницей [Пруста], обнаруживаешь, что каждая из них законченное произведение. Отсюда и эта предельная медлительность, это нежелание двигаться быстрее, это непрерывное удовольствие. Подобную невозмутимость я встречал только у Монтеня и, несомненно, поэтому могу сравнить наслаждение от книги Пруста с тем наслаждением, которое я нахожу в “Опытах”. Это произведения длительного досуга».
Ни Пруст, ни Монтень не заявляли во всеуслышание о своих корнях, однако Монтень выступал против притеснения евреев во времена испанской инквизиции, а Пруст одним из первых высказался о невиновности Альфреда Дрейфуса во Франции конца XIX века. На 1283 страницах «Опытов» евреи встречаются редко, но в эпопее Пруста играют важную роль. Шарль Сван, один из главных героев романа, — еврей, как и целый ряд других персонажей, второстепенных, но все‑таки значимых. По правде сказать, за образы этих персонажей‑евреев Пруста некогда обвиняли в антисемитизме. Жан Кокто, никогда не любивший Пруста, писал: «У Пруста тысяча причин не быть антисемитом, однако по его книге создается впечатление, что он именно таков».
Позволю себе заметить, что, хотя ни Монтень, ни Пруст с богословской точки зрения не интересовались иудаизмом, образ мысли у них еврейский. И под «еврейским образом мысли» я имею в виду, что их произведения обнаруживают, по сути, еврейскую точку зрения — несколько самокритичный, порой комический, но по большому счету серьезный взгляд на жизнь. В наше время им обладают далеко не все писатели. Он был свойствен Солу Беллоу, а Норману Мейлеру с его склонностью к насилию и стремлением быть самым крутым нет; подобным взглядом на жизнь обладал Бернард Маламуд, а Филип Рот, смотревший на мир в свете довольно‑таки примитивного фрейдизма и инфантильной либеральной политики, тоже нет; среди поэтов он был свойствен Карлу Шапиро, а Аллену Гинзбергу совершенно точно нет: его «Вопль» с тем же успехом могли написать Грегори Корсо или Лоуренс Ферлингетти.
В книге французского ученого Антуана Компаньона «Пруст: еврейский путь» подробно рассматривается эта тема в произведениях Пруста. И она тем интереснее, что Пруст, по замечанию Жана‑Ива Тадье, евреем себя никогда не считал, хотя и не возражал, если его так называли, — однако это, разумеется, не мешало прочим считать его идеальным примером современного еврея. Абель Боннар, знававший Пруста в молодости, говорил, что тот несколько походил «на уроженца Востока»: «Было в нем что‑то такое — нос, губы, красивые глаза. И еще он отличался показной, преувеличенной вежливостью». Андре Спир, часто писавший о Прусте, отмечал «неодолимую симпатию, побуждавшую Марселя Пруста, полуеврея, крещеного, воспитанного вне традиции иудаизма, больше любить своих родственников‑евреев и выбирать друзей в особенности из числа евреев и полуевреев, выстраивать историю французского общества конца XIX столетия вокруг [Шарля Свана], хорошего, умного, образованного персонажа‑еврея, наделенного чувством собственного достоинства».
Добрая часть книги Компаньона посвящена мнению первых читателей о романе «В поисках утраченного времени». «Я хотел показать, как воспринимали произведение Пруста во французском обществе в 1920‑х, в частности, юные сионисты», — пишет Компаньон. Эти читатели, по замечанию Андре Спира, без труда и с удовольствием «обнаруживали, как именно на роман Пруста повлияли его еврейские корни». При этом с тех самых пор, как Пруст начал публиковать части своей удивительной эпопеи, французские критики обращали на нее пристальное внимание. Некоторые связывали стиль Пруста с Талмудом и книгой «Зоар», основополагающим текстом каббалистической литературы, — впрочем, нет доказательств, что Пруст их читал. Вот что пишет Компаньон: «К концу 1927 года À la recherche du temps perdu закончили публиковать. Вопрос о еврействе Пруста и влиянии его корней по материнской линии на его произведение широко обсуждали с разных сторон, подчас противоречивших друг другу: одни отвергали его как несущественный, другие считали важным и даже краеугольным».
И все‑таки есть в романе Пруста что‑то бесспорно еврейское. Предки Пруста по материнской линии были состоятельными французскими евреями — до такой степени, что их хоронили в еврейской части парижского кладбища Пер‑Лашез. В 1905 году не стало матери Пруста, и он выбрал похоронить ее по еврейскому обряду — позвал раввина, чтобы тот прочел кадиш. Компаньон выяснил, что в детстве Марсель с дедушкой Вейлем навещал могилы родственников на Пер‑Лашез, клал на них камешки: эту еврейскую традицию Пруст не забыл и жалел, что в последние годы жизни из‑за болезни не в силах ее соблюдать. Еще он соблюдал еврейскую традицию шлошим и в течение 30 дней после чьей‑либо кончины не посылал писем с соболезнованиями.
Многие серьезные евреи не считали Пруста евреем, многие неевреи считали его евреем до мозга костей. Одни полагали, что Шарль Сван, Альбер Блок, актриса Рашель и прочие персонажи свидетельствуют о его антисемитских склонностях. Другие утверждали, что Пруст писал как раввин. Компаньон говорит, что «в 1920‑х годах юные сионисты, авторы книжных рецензий, еврейские энтузиасты <…> видели в Прусте гордого еврея, чей роман побуждает прочих евреев солидаризироваться с ними. С другой стороны, те евреи, которые были ближе к консисторскому , институциональному иудаизму <…> Пруста не жаловали, поскольку еврейство для них было неотделимо от религии». Компаньон также отмечает, что, если бы Пруст прожил дольше и остался во Франции, его как еврея, скорее всего, убили бы нацисты, таких тонких различий не делавшие.
Некоторые из тех, кто первыми писали о Прусте, находили его «стойкость» подлинно еврейской. В случае Пруста стойкость требовалась не только для того, чтобы завершить грандиозный роман, но и чтобы добиться его публикации. Три разных французских издателя, в том числе Андре Жид, работавший в «Галлимаре», отказались его печатать. В конце концов роман взял Бернар Грассе на условиях, крайне выгодных для издательства. Пруст скончался, так и не увидев свое произведение опубликованным целиком.
Автор «В поисках утраченного времени» вычислил все составляющие положения во французском обществе, причем с той толикой неуверенности, которую обеспечивает лишь не совсем уверенное положение. Очень многие эпизоды и места действия в романе — в домах Вердюренов, Вильпаризи, герцога и принца Германтских — сосредоточены на том, чтобы определить, кто из присутствующих занимает высокое положение в обществе, и в мельчайших подробностях обрисовать облеченных властью. «В поисках утраченного времени» мог написать только еврей. Марсель Пруст, исключительный карьерист, сноб, превратившийся в блистательного исследователя снобизма, проницательный наблюдатель, отягощенный своим общественным положением, был именно тем, кто — единственный и лучше всех — справился с этой задачей.
Оригинальная публикация: In Search of a Lost Jew
Мадленки Пруста первоначально были гренками
Пруст и Дрейфус
