В нынешней политической ситуации Константину Хабенскому хватило такта и вкуса не заострять внимание на вахманах — охранниках лагеря, которыми в Собиборе были сплошь украинцы. Ему хватило мужества и умения сделать современный фильм о еврейской трагедии, предъявить евреев — героев, а не безмолвных жертв, до него в России этого никто не делал и вряд ли кто‑нибудь скоро сделает, потому что в обществе нашем даже слово «еврей» не принято произносить.

«Я начал этот проект преданным сионистом, а к концу мои убеждения только укрепились, — говорит режиссер. — Но история Маркулешт и Холокоста ставит неразрешимые интеллектуальные и богословские вопросы. Я могу сказать только, что испытываю сложные чувства по поводу произошедшего в Маркулештах. Я остаюсь верующим евреем. Но у меня большие сомнения относительно природы человека».

Что это значит для женщины, причем еврейки из верхушки среднего класса: в 1950‑е годы иметь амбиции, выходящие за пределы дома, иметь талант, который нуждается в развитии, понимать, что, захоти она и добьется большего? Что значит для нее действительно выйти из дома, забыв о детях, дабы чего‑то добиться, вместо того, чтобы заниматься хозяйством, а мы тем временем молчаливо осуждаем ее?

Карикатурный стиль Черкасской и яркие краски на холсте дают неверное представление о предмете изображения. В ее работах есть юмор, но нет настоящей радости. Она провоцирует, заставляет зрителей взглянуть на суровую реальность, с которой пришлось столкнуться миллиону иммигрантов, приехавших в Израиль из бывшего Советского Союза после падения железного занавеса, в их усилиях, направленных на социальную, культурную и религиозную адаптацию.

Разумеется, существует цена, которую не стоит платить даже за то, чтобы сохранить жизнь. Но члены зондеркоманд — не тот случай. Они попали в ловушку. Одна из задач фильма «Сын Саула» — реабилитировать их. Нацистские лагеря уничтожения были созданы в ответ на запрос: как уничтожить наибольшее число евреев, вовлекая в этот процесс наименьшее число немцев? Было найдено дьявольски бездушное решение — грязную работу возложили на тех, кто сам являлся жертвой, лишив их даже утешения от сознания своей невиновности.

Здесь каждый хранит ужасные секреты, здесь разоблачаются виновные и обнаруживается украденное. Имена произносятся шепотом, крестьяне едят серебряными приборами, а на стене тикают часы, стрелки которых — искусно вырезанные Скрижали завета в окружении шестиконечных звезд, а вместо цифр — буквы иврита.

Великий испанский историк культуры Америко Кастро писал, что евреи были «плющом и одновременно стволом» испанской истории. Из фильма очевидно, что советские евреи были плющом русской культуры — принимали православие и считали себя русскими поэтами. Утверждает ли фильм, что они были также и стволом советской истории?

Нет ни одного его фильма, где бы в чертах лица гангстера, в одиночестве киллера или даже в неуверенности крупного игрока за столом в казино не таились бы горькие годы войны. Во второй части его жизни Мельвиля неотвязно сопровождает — она словно бы зашита под подкладку его костюма и написана с внутренней стороны стекол его «Рэй‑Бэнов» — мысль об ужасающем, но в то же самое время невероятно счастливом периоде его жизни.

Еврей из Эльзаса, он бежал из оккупированной нацистами Франции, сменил имя, вступил в ряды Сопротивления, воевал. После войны стал одним из самых известных кинорежиссеров, работавших в стиле нуар. Но прошлое неизменно преследовало его. Сегодня исполняется 100 лет со дня рождения французского режиссера и сценариста Жана-Пьера Мельвиля.

Фестиваль израильских фильмов в последние годы тяготеет к зрительскому кино — качественно сделанному, литературоцентричному, повествовательному и до определенной степени позитивному. Почти все фестивальные ленты завершились хеппи‑эндом, пусть местами и относительным. Попытка обойти острые углы и обойтись без излишних экспериментов, концентрация на традиционных ценностях делает программу фестиваля крайне благообразной, но исключает какую‑либо интригу. Короче: ешь, молись, люби, в том числе родину.

Традиционное погружение в жизнь героев через личное общение — портрет провинциального Израиля 1950–1960‑х годов от классика документалистики Михаль Авиад или исповедальный «Кто теперь меня полюбит?» братьев Томера и Барака Хейманнов сменили более изощренные способы демонстрации разнообразия еврейской жизни. Ведь историю можно рассказать через архитектуру, хореографию, футбол, кухню, живопись. Через все, что соприкасается с людьми, через то, что они создают. 

Те, кто приехал в концлагерь в воскресный день, прихватив детей, собачек и провиант, неплохо знакомы с историей. Тогда что привело сюда эти толпы? Они стоят в очереди, чтобы посмотреть на что? Какой опыт рассчитывают приобрести, повторяя скорбный путь заключенных по лагерю? Хотят ли почтить память погибших?