Идея моральных пределов власти — величайший вклад иудаизма в человеческую цивилизацию. Бывают приказы, которые не следует выполнять. Бывают преступления против человечества, участие в которых нельзя оправдать словами «Я лишь исполнял приказы». Концепция гражданского неповиновения обычно приписывается американскому писателю XIX века Генри Дэвиду Торо. Она стала широко известна после Холокоста и Нюрнбергского процесса. Впрочем, первоначальный источник мы находим в древнем тексте, повествующем о деяниях двух женщин, Шифры и Пуа.

В течение двадцати двух лет я жил недалеко от Эбби‑роуд в Северном Лондоне, где знаменитая рок‑группа записала все свои хиты. На первом прослушивании в одной студии звукозаписи им сказали, что гитарные группы «выходят из моды». Студия вынесла свой вердикт: «У “Битлз” нет будущего в шоу‑бизнесе». Шел 1962 год.

Три основных вида неравенства — между господином и рабом, мужчиной и женщиной, правоверным и неверным — не просто допускались, они были установлены и регулировались священным законом. Все эти три группы приниженных признавались необходимыми или по крайней мере полезными; все они имели свои места и функции, даже если о третьей группе порой высказывались сомнения. При общем согласии о необходимости рабов и женщин иногда все‑таки возникал вопрос: так ли уж нужны неверные?

Существование большого аристократического «двора» вблизи от — вернее даже, посреди — крупной еврейской общины уже само по себе было необычным феноменом. В XVIII веке эти два мира соприкасались лишь на периферии. В великих столичных городах Европы — Париже, Берлине, Вене, Варшаве и Санкт‑Петербурге — проживание евреев было или запрещено, или жестко ограничено, и только придворные евреи, будучи исключением из правил, каждый день сталкивались с бытом и культурой аристократов.Однако в Шклове два мира встретились лицом к лицу.

О мечтах часто говорят, что они бесполезны. Это не так. Предаваться мечтам — одно из самых практичных наших занятий. Есть люди, которые могут месяцами планировать свой отпуск, но ни дня не посвятить планам на жизнь. Они отдаются на волю случая и обстоятельств, их несет по жизни как листок, подхваченный порывом ветра. А это ошибка. Мудрецы говорят: «Когда мы встречаем [в Торе] слово “ваеги” (“случилось, что”), это всегда прелюдия повествования о трагедии» (Мегила, 10б).

На острове Тарифа Эстер второй раз была принята в лоно христианской церкви. Она медленно выздоравливала благодаря заботам Эльвиры, которая была к ней добра. Эльвира научила ее выращивать иберийских свиней, объяснив, что они едят и какие они любопытные и умные. Эльвира научила ее их языку тела и показала, как приручить свинью: подходящую палку найди и за тем следи, чтобы справа всегда от нее быть, с пути не сходить. Эльвира поставила Эстер на ноги и сообщила ей много нового и о жизни, и о свиньях.

Он всякий раз знал, как следует правильно поступить, но почему‑то ему не хватало то ли уверенности, то ли мужества осуществить свое намерение. Ему следовало дождаться, когда они с Леей останутся одни, чтобы вручить ей мандрагоры. Ему следовало откровенно выяснить отношения с отцом в связи с тем, что он перенес его спальное место. Он должен был физически взять Йосефа и доставить его домой целым и невредимым.Что же случилось с Реувеном, из‑за чего он утратил уверенность? Тора дает горький и недвусмысленный ответ.

Нам нечего скрывать. У нас ничего нет общего с ними… с евреями, и в этом вся правда. Ничего! Теперь ты знаешь, почему я так хочу, чтобы ты учил старые русские стихи, чтобы ты говорил на том, что мы называем классическим русским языком с московским выговором по стилю и форме. Ты спрашиваешь, кто ты? Ты аристократ, дорогой мой, тип современного русского аристократа. Вот и все.

Покуда Яаков хотел быть Эсавом, между ними были напряженность, конфликт и соперничество. Но в ту ночь, готовясь к новой встрече с Эсавом после двадцати двух лет отсутствия дома, Яаков вступает в борьбу с самим собой; в итоге он сбрасывает личину Эсава — того, кем он хотел быть все эти годы. И это важнейший момент в жизни Яакова. Отныне он вполне удовлетворен, став самим собой. Только когда мы перестаем хотеть быть кем‑то иным, мы можем жить в мире и согласии с собой и миром.

Почему этот хасмонейский писатель разрушает столь тяжело давшееся обоснование, создавая второе видение с ангелами без какой бы то ни было библейской основы, вместо того чтобы просто вставить все, что он хотел сказать, в первое видение? Почему этот хасмонейский писатель, в тексте которого ясно говорится о двух визитах к Ицхаку, не вставил священнические поучения (которые, если следовать этой теории, сам же и придумал) в первый визит? Это и другие аргументы убеждают, что второй, отдельный, текст о Леви действительно был.

Ицхак и не намеревался давать Эсаву благословение на продолжение договора с Б‑гом. Он намеревался дать каждому сыну соответствующее тому и другому благословение. И хитроумный план обмана, придуманный Ривкой и претворенный Яаковом, был вообще не нужен. Почему же Ривка этого не поняла? Потому что она и ее муж не общались друг с другом. А теперь давайте разберем последствия.

Мы сосредоточились на том, как различные мотивы вырастали из постоянного анализа библейского текста и как изобретательны иные из них: например, объяснение, что делал Яаков в Бейт‑Эле, из Юбилеев хитроумно использует мимолетное упоминание в Библии о смерти Дворы; мотив «подъем и падение империй» точно передает все подробности сна Яакова и превращает их в послание надежды; или то, как в Завете Иуды из единственной фразы Тамар получаются две разные сцены.