Неразрезанные страницы

Новые социальные и культурные горизонты

Дэвид Фишман. Перевод с английского Аси Фруман 9 января 2020
Поделиться

Предлагаем вниманию читателей фрагмент новой монографии, которая вот‑вот увидит свет в издательстве «Книжники». Дэвид Фишман рассказывает историю Шклова — белорусского местечка, которое в конце XVIII века становится одним из центров восточноевропейского еврейства: здесь расцветает еврейское книгопечатание, наука, Гаскала, здесь разворачиваются настоящие битвы между идеологическими противниками, хасидами и митнагедами.

В первые годы после аннексии восточной Белоруссии Россия конфисковала у польских и литовских аристократов, отказавшихся присягнуть ей на верность, несколько крупных имений. Екатерина II пожаловала их чиновникам и высокопоставленным лицам. Среди прочих царицыны щедроты распространились на ее близкого компаньона и политического советника князя Григория Потемкина (1739–1791), в январе 1776 года получившего Кричевское староство, и генерал‑майора Семена Зорича (1745–1799), которому в сентябре 1777 года достался Шклов и прилегающие к нему имения. В то время Зорич, прославленный герой первой русско‑турецкой войны, был фаворитом Екатерины См.: Закалинская Е. П. Вотчинные хозяйства Могилевской губернии во второй половине XVIII века. Могилев, 1958. Хочу поблагодарить И. Р. Кристи, профессора лондонского University College, за то, что он предоставил мне экземпляр этой редкой книги; Биографические очерки о Потемкине и Зориче: Фатеев А. Н. Потемкин‑Таврический. Прага, 1945; Halm H. Semen Gavrilovic Zoric // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1960. Band 8. Heft 1. P. 1–9. Познавательное описание имения Зорича можно найти в: Карнович Е. П. Замечательные богатства частных лиц в России. СПб., 1874. С. 314–327.
. По мере того как эти два вельможи все глубже погружались в заботы о своих белорусских владениях, их взаимодействие с местными евреями становилось все более непосредственным и сложным. Потемкин и Зорич заставили евреев Шклова и его окрестностей столкнуться с российскими реалиями и общественными институтами, тем самым расширив и изменив их социальные и культурные горизонты.

Портрет графа Семена Гавриловича Зорича. Неизвестный художник. Конец XVIII века.

«Двор» Зорича и преображение Шклова

Свое положение в качестве романтического спутника императрицы Семен Зорич, как и следовало ожидать, занимал недолго. Екатерина прекратила их связь в 1778 году и на прощание в знак благодарности подарила ему драгоценности из императорской сокровищницы и двести тысяч рублей наличными. При этом она попросила Зорича покинуть Петербург. Выбора у него не было, и отвергнутый генерал осел в своем шкловском имении.

Переезд с императорского двора в Шклов был для Зорича печальным шагом вниз по карьерной лестнице. Вместо столицы с ее великолепием, светским обществом и высокой культурой он очутился в «обыкновенном польском жидами запачканном местечке», как недвусмысленно выразился один российский аристократ Пишчевич А. С. Жизнь Александра Пишчевича, им самим описанная // Чтения в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских при Московском Университете. 1885. Январь–март. Кн. 1. С. 28. Пишчевич посетил Шклов в 1787 году.
. Пытаясь извлечь из ситуации максимальную пользу, он решил на новообретенные средства создать в Шклове собственный маленький Петербург. Всего за несколько месяцев ему это удалось.

Зорич поселился в старом замке на окраине местечка вместе с несколькими близкими товарищами своих военных и придворных лет. 24 ноября 1778 года он устроил свой первый банкет и бал‑маскарад в честь годовщины коронации Екатерины. Пышные торжества такого рода вскоре стали фирменным стилем шкловского «двора» Зорича, привлекавшего польских магнатов, русских аристократов и чиновников, а также иностранных гостей на пути в Москву и Санкт‑Петербург. Зорич всех звал в гости — на вечер, на неделю и даже на более долгий срок См.: Барсуков А. П. Шкловские авантюристы // Рассказы из русской истории XVIII века. По архивным документам. СПб., 1885. С. 245–249.
.

Немецкий путешественник Христиан Шлегель, посетивший двор Зорича в 1780 году, весьма восторженно отозвался о его изысканной обстановке и великосветской публике:

 

Едва веришь собственным чувствам, когда, проехав чуть ли не сотню миль по лесам, болотам, краям отсталости [Unkultur] во всех отношениях… и под конец уже сомневаясь, доведется ли встретить людей, возвышенных умом и сердцем, — вдруг оказываешься в месте… что заключает в себе множество людей, привезших из дальних уголков Европы и распространивших здесь культуру стран, где они жили прежде, каковая культура сделала их столь превосходными обитателями Земли. В часы досуга они сами развивают свой ум… Schlegel C. H. J. Reise aus Polen nach St. Petersburg. Erfurt–Gotha, 1817. P. 264–265.

 

Замок Зорича был роскошен: красивый каменный фасад, богато украшенный бальный зал, гостиная с широкими диванами, зал для приемов с высокими стеклянными дверьми и прекрасный сад. Ежедневная программа развлечений начиналась в пять часов вечера, когда пушечная пальба оповещала о начале обеда. Еду готовили французские и русские повара, в конце трапезы гости выпивали по бокалу венгерского вина. После обеда в зале для приемов подавали кофе, ставили игорные столы, и гости либо играли, либо прогуливались по саду. Многие из них уезжали домой, чтобы вздремнуть, возвращались в замок между восемью и девятью часами и проводили весь вечер в танцах и играх. В полночь подавали поздний ужин, после чего танцы и игры возобновлялись. Гости расходились где‑то между двумя и тремя часами ночи См.: Ibid. P. 255, 266–267.
.

Современники удивлялись разнообразию гостей и обитателей «двора» Зорича. «С приезда Зорича, в Шклове водворились люди всякого рода, звания и народности… тут были французы, итальянцы, немцы, сербы, греки, молдаване и даже турки». Заезжий петербуржец с удовольствием вспоминал знакомство с польскими дамами, чьи нравы и манеры он нашел весьма интересными и экзотическими См.: Мещерский М. И., Корсаков А. Н. Семен Гаврилович Зорич // Русский архив. Историко‑литературный сборник. 1879. № 5. С. 50; А. Пишчевич. Указ. соч. (см. примечание 2 к этой главе). С. 31. Все цитаты из русскоязычных источников приводятся с сохранением орфографии и пунктуации оригинала.
. Замок служил убежищем для представителей российской и европейской элиты, которые хотели укрыться от окружавших их «варваров» и наслаждаться компанией друг друга в приятной обстановке. Общались они на французском См.: Schlegel. Op. cit. P. 272.
.

Чтобы развлекать свою свиту и гостей, Зорич построил театр, основал при нем две постоянные труппы — драматическую и балетную, с оркестром и хором. Репертуар театра состоял из французских опер, русских трагедий, импровизированных комедий и пантомим. Балетная труппа, как утверждали многие очевидцы, по своему профессиональному уровню была сравнима с петербургским балетом. И действительно, после смерти Зорича и ликвидации его имения четырнадцать танцоров шкловской труппы были приняты в состав Императорского балета См.: Мещерский, Корсаков. Указ. соч. С. 50, 53; Дризен Н. В. К истории крепостного театра в России. Шкловский балет // Столица и усадьба. Июль 1914. № 12–13. С. 8–11; Барышев Г. И. и др. Музыкальный театр Белоруссии: Дооктябрьский период. Минск, 1990. С. 194–199, 235–239; Барышев Г. И. Театральная культура Белоруссии XVIII века. Минск, 1992.
.

Театр немало поспособствовал космополитичной атмосфере Шклова. Всех его художественных руководителей выписали из‑за границы: там работал «певческий учитель польской нации»; дирижер оркестра, Йозеф Людвиг Стефани, был немцем, выпускником кенигсбергской академии (между прочим, он учился философии у Иммануила Канта), а руководителем балета был Павел (Паоло) Барцанти, «уроженец города Флоренции». Иностранные музыканты, певцы и театральные компании часто посещали Шклов и выступали там по дороге в Санкт‑Петербург, куда они ехали по приглашению императорской оперы. При этом артисты постоянных труп шкловского театра не отличались знатным происхождением; большинство из них были крепостными крестьянами Зорича, которых специально отобрали и обучили заграничные учителя См.: Барышев. Музыкальный театр… С. 195, 235.
.

Одним из самых ярких событий в истории двора Зорича был визит Екатерины II и ее свиты в мае 1780 года. Императрица остановилась в замке Зорича на пути в Могилев, где встретилась с австрийским монархом Иосифом II, а через несколько дней она вернулась в Шклов со своим царственным гостем. По случаю ее посещения Зорич воздвиг на въезде в город триумфальную арку, и императрица торжественно проследовала на площадь, чтобы поприветствовать местных жителей. Когда она вернулась в Шклов после встречи с Иосифом II, Зорич устроил в честь монархов пантомиму, бал‑маскарад, ужин, а затем фейерверк См.: Мещерский, Корсаков. Указ. соч. С. 53–56. Во время шкловского визита в свиту императрицы входили князь Г. А. Потемкин (генерал‑губернатор Новороссии), граф И. Г. Чернышев (вице‑президент Адмиралтейств‑коллегии), граф Я. А. Брюс (впоследствии главнокомандующий в Москве, еще позже — петербургский генерал‑губернатор), князь Ф. С. Барятинский, А. Д. Ланской (тогдашний фаворит императрицы), А. А. Безбородко (статс‑секретарь Екатерины II), князь С. С. Гагарин и другие; см.: Мещерский и Корсаков. Указ. соч. С. 55, примеч. 53. Великий князь Павел Петрович посетил Шклов вместе с женой в 1781 году (Там же. С. 57).
.

В интеллектуальном плане Зорич, как отметил его современник, был «весьма ограничен и без всякого воспитания», однако социальные и культурные амбиции заставили его основать при своем дворе учебные заведения См.: Рибопьер А. И. Записки графа Александра Ивановича Рибопьера / Предисл. и примеч. А. А. Васильчикова // Русский архив, 1877. Кн. 1. Вып. 4. С. 480. . Он учредил балетную школу для девушек, в которую набирали учениц из его белорусских крепостных и готовили их к выступлениям в труппе. Танцу девушек обучал итальянский балетмейстер Мариодини; кроме того, они занимались французским языком, чтением, письмом и счетом под руководством французской гувернантки. Эта школа служила социальным лифтом для самых талантливых учениц. Шлегель писал: «Те [кадеты], что превзошли прочих в учебе, попадают в высшее общество генерала. Бывшую крестьянскую девушку, достигшую больших успехов в балете, ожидает такая же удача. Ее приглашают на бал, она танцует в одном ряду с самой знатной дамой…» Schlegel. Op. cit. P. 269–272.

Но еще важнее было основанное Зоричем шкловское благородное училище для мальчиков — русских и польских дворянских детей. Оно считалось военным (его также называли кадетским корпусом), но учебный план состоял преимущественно из искусств и наук. В программу обучения входили иностранные языки (французский, итальянский, немецкий), русский (чтение и письмо), математика (алгебра и геометрия), гуманитарные науки (история, география, Закон Божий — католический и православный), изящные искусства (танцы, музыка, рисование, фехтование, верховая езда). При училище была своя библиотека (более тысячи книг, в основном на французском языке), физический кабинет и картинная галерея. В 1780 году училище насчитывало двести учеников; впоследствии их число возросло до трех тысяч. Большинство его выпускников поступали на военную и гражданскую службу Ibid. P. 268–269, 271; Мещерский, Корсаков. Указ. соч. С. 90–96; Барсуков. Указ. соч., особенно с. 254–256.
.

Диорама: Шкловское благородное училище. 1793. Музей этнографии в Могилеве.

Шкловское благородное училище стало первым светским учебным заведением в Белоруссии; в нем сочетались черты военных училищ Петербурга и благотворительных школ Центральной и Западной Европы. Европейский состав преподавателей и администрации весьма впечатляет. Первым директором училища был француз Тимолеан Альфонс Гальен де Сальморан (утверждавший, что ему оказывал покровительство Вольтер), человек с широкими интересами в области искусств и наук; на досуге он проводил опыты в физическом кабинете и сочинял комедии для театра Зорича. В 1793 году из четырнадцати преподавателей училища половину составляли иностранцы О Сальморане см.: Дризен. Указ. соч. С. 10 (примечание 8 к этой главе); Мещерский, Корсаков. Указ. соч. С. 81–82, 95–96; Барсуков. Указ. соч. С. 250, 254–256.
.

Членами европейской колонии Шклова были также нанятые Зоричем иностранные управляющие. Корабельной фабрикой Зорича, на которой строились байдаки, галеры и фрегаты, заведовал грек Дерсакли; его кожевенную фабрику возглавлял швед Эрих Гольц, а канатную — англичане Дэвид и Джордж Фрейзеры См.: Мещерский и Корсаков. Указ. соч. С. 52. Полный список служащих, нанятых Зоричем в 1783 году, сохранился в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА). Ф. 7. Оп. 2. Д. 2636.
.

Двор и учреждения Зорича быстро разрастались, что изменило жизнь всего Шклова: в преимущественно еврейский торговый городок вошли европейское светское общество, культура, образование и технологии. Существование большого аристократического «двора» вблизи от — вернее даже, посреди — крупной еврейской общины уже само по себе было необычным феноменом. В XVIII веке эти два мира соприкасались лишь на периферии. В великих столичных городах Европы — Париже, Берлине, Вене, Варшаве и Санкт‑Петербурге — проживание евреев было или запрещено, или жестко ограничено, и только придворные евреи, будучи исключением из правил, каждый день сталкивались с бытом и культурой аристократов.

Однако в Шклове два мира встретились лицом к лицу. Согласно подсчетам, проведенным генерал‑губернатором Могилевской губернии в 1790‑х годах, из взрослого населения городка (2381 человек) восемьдесят процентов (то есть 1884 человека) составляли евреи. Учитывая небольшие размеры Шклова, евреи и дворяне едва ли могли избегать встреч друг с другом. Здание благородного училища с его библиотекой и физическим кабинетом стояло на той же городской площади, что и синагога с ешивой. Театр и балетная школа, вероятно, тоже располагались в центре городка. Евреи не могли не видеть почти ежедневно проходивших мимо воспитанников училища в военной форме и разнообразных важных лиц, что направлялись в театр или из театра См.: Мещерский, Корсаков. Указ. соч. С. 50. Данные о численности населения и другая информация об экономике и учреждениях Шклова взяты из: Экономические примечания к планам генерального межевания. Местечко Старый и Новый Шклов. РГАДА. Ф. 1355. Oп. 1. Д. 719. Л. 153–167.
. Иностранцам и дворянам, в свою очередь, тоже волей‑неволей приходилось иметь дело со шкловскими евреями; как отметил — или, скорее, пожаловался — Шлегель, приезжим было негде остановиться, кроме как у местных евреев ”«Die  — Schlegel. Op. cit. P. 273.”]. Обе социальные группы имели много возможностей понаблюдать друг за другом и пообщаться.

Студенты Шкловского благородного училища

Между двором Зорича и еврейской купеческой экономикой Шклова возникла тесная связь. Зорич, живший на широкую ногу, нуждался в постоянном притоке импортных предметов роскоши и использовал еврейских купцов в качестве агентов, финансистов и поставщиков. Согласно воспоминаниям местных жителей, он активно помогал купцам беспошлинно провозить в Россию контрабандные товары. Это, а также расположение городка относительно новых границ России превратило Шклов в центр торговой деятельности российского еврейства. По данным тогдашнего подсчета, налог на торговлю принес шкловскому кагалу вдвое больше денег, чем второму по богатству кагалу этих краев — близлежащему губернскому городу Могилеву (4000 рублей против 2000) Список служащих, нанятых Зоричем (РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2636), включает нескольких евреев, служивших поставщиками при дворе Зорича, в том числе некоего Йовеля Берковича, которого Зорич посылал в Пруссию купить игральные карты. См. также: Литвин А. Вен Шклов из гевен Эрец Исроэл // Идише нешомес. Нью‑Йорк, 1916. Т. 1. С. 2–4. Доходы от налогов подсчитал Якоб Ѓирш; он указал это число в своем предложении о еврейских государственных школах, направленном российским властям (Регесты и надписи. СПб., 1913. Т. 3. С. 242–243). О предложении Гирша см. ниже.
.

Как мы скоро убедимся, самые видные еврейские купцы Шклова тесно сотрудничали с двором Зорича и благодаря ему были вхожи в круги и посвящены в деловую жизнь российских чиновников. Возможно, евреям из других сословий тоже удавалось проникнуть в общественную и культурную жизнь двора: в шкловском балете танцевала еврейка по имени Елена Янкелевич См.: Дризен. Указ. соч. (см. примечание 8 к этой главе). С. 10. Янкелевич сменила фамилию на Даховникова, что может свидетельствовать о переходе в христианство.
. Так или иначе, всем слоям еврейского общества — и связанным, и не связанным с двором непосредственно — случалось иметь дело с его культурой и учреждениями, и поэтому пришлось занять какую‑то идеологическую позицию по отношению к ним.

Некоторые данные свидетельствуют о том, что часть еврейского среднего класса восхитилась увиденным и стала сознательно подражать манерам и образу жизни двора. Это явление описал р. Йеуда‑Лейб Марголиот, проповедник и ученый, живший в Шклове в 1780‑х годах:

 

Возросло число бунтарей — тех, кто хочет основать новые сообщества наподобие вечерних учебных групп [мишмарим]. На них яростно наступают: «Разве нехороши обычаи наших предков? Зачем нам эти новшества?» Как им не совестно, как они не краснеют, попивая чай и кофе и вешая себе на шею женские украшения! Зараза расползается по дому Иакова — роскошная посуда, пять смен одежды и звуки музыки, словно в кабаке. Они отрывают детей от Г‑сподней Торы, чтобы обучать их французскому и математике. Они добавляют свои новинки к обычаям праотцов, а еще пуще — отступают от оных. Тора облачается в рубище, ибо ее унизили Р. Йеуда‑Лейб Марголиот. Бейт мидот. Шклов, 1786. С. 26б. О Марголиоте см. ниже, в главе 6.
.

 

Описанная Марголиотом линия поведения явно имитировала стиль двора Зорича. Группы «бунтарей» собирались по вечерам с развлекательной и просветительной целью (Марголиот представлял себе эти «салонные» собрания исключительно как вечерние учебные группы). Участники носили изысканные костюмы и украшения, пили чай и кофе, слушали музыку. Кроме того, они давали своим детям образование в европейском стиле, включавшее в себя уроки французского и математики.

Новая социальная и политическая элита: Ноткин и Цейтлин

Больше всех прочих впитала европейскую культуру и продвинулась по классовой лестнице еврейская купеческая элита Шклова. Для этого бомонда доступ ко «двору» Зорича был возможностью устанавливать деловые отношения, налаживать социальные связи и оказывать политическое влияние в российских правящих кругах. Сотрудничая и водя знакомство с высокопоставленными российскими чиновниками, они перешли на русский язык и усвоили космополитичную придворную культуру Петербурга. Самым выдающимся представителем этого социального типа был Натан‑Нота бен Хаим, известный русской публике как Нота Хаимович Ноткин.

Уроженец Могилева, он бойко торговал и занимался ростовщичеством еще до раздела Польши, предоставляя займы и другие финансовые услуги польским магнатам. За эту деятельность король Станислав II Август Понятовский пожаловал Ноткину чин надворного советника и тем самым позволил ему, еврею, владеть недвижимостью. Вскоре после того, как Могилев и его окрестности вошли в состав России, он переехал в Шклов, где стал одним из главных поставщиков Зорича ”См.: . Варшава (дата издания не указана). С. 68–89, особенно 68–90. Наиболее полные описания Ноткина в исторической литературе принадлежат перу Гессена и Цитрона; к сожалению, Цитрон не указывает использованные им источники.”].

В начале 1780‑х Ноткин вел дела главным образом с Центральной Европой. В 1780 году он по поручению Зорича отправился в Дрезден, чтобы закупить фарфор к визиту Екатерины II. Одна история об этом путешествии, рассказанная его русским современником, красноречиво говорит о том, насколько важным и влиятельным казался людям Нота Хаимович. С него дважды взяли пошлину за перевозку товара через Пруссию — на въезде и на выезде. Ноткин пожаловался королю Фридриху II, и тот написал персональное письмо «господину шкловскому купцу Нотке», в котором сообщал: «…если бы вы не захотели платить пошлину два раза, то могли бы купить фарфор на моей берлинской фабрике» Энгельгардт Л. Н. Записки. Москва, 1868. С. 24, примеч. 4. Эта история цитируется в: Мещерский, Корсаков. Указ. соч. С. 54, примеч. 31.
.

Ноткин часто посещал лейпцигские ярмарки, и его отсутствие на ярмарке 1785 года было достаточно примечательным, чтобы попасть в чиновничьи анналы, вместе с причиной: в то время его наняли поставлять провизию для российских войск См.: Markgraf R. Zur Geschichte der Juden auf der Messen in Leipzig von 1664–1839. Bischofswerda, 1894. P. 69.
. Учитывая его частые поездки в Германию, огромное состояние и обширные деловые связи, неудивительно, что Ноткин нашел себе товарищей среди берлинских еврейских купцов и маскилов. С 1784 по 1785 год он был подписан на их журнал «А‑Меасеф» и купил четыре предварительных экземпляра одной из их книг — издания Псалмов с немецким переводом Мендельсона и комментарием. Ноткин и сам стал приверженцем умеренной аккультурации; по имеющимся сведениям, он дал своим детям образование в европейском духе: их обучали русскому, польскому и французскому ”Литвин // Идише нешомес, без пагинации; А‑Меасеф. 1784–1785. № 2. С. 1; Издание Псалмов: Змирот Исраэль [Песни Израиля]. Берлин, 1791.
“].

Возможно, связи Ноткина с берлинским кружком берут свое начало в его прусской поездке 1780 года. В то время евреи Шклова и Могилева заказали Нафтали‑Герцу Вессели написать стихи на иврите в честь визита императрицы. Эти стихи вместе с немецким переводом Мендельсона вышли в Берлине двумя отдельными сборниками: один издали евреи Могилевской губернии, другой — конкретно шкловская еврейская община. Вероятно, заботы об их составлении и публикации взял на себя Ноткин См.: Кон П. А лойб‑лид фун дер молевер кегиле лековед Катерина дер Цвейтер // ИВО Гисторише шрифтн. 1929. № 1. С. 753–760; Бородянски Х. Ди лойб‑лидер лековед Катерина дер Цвейтер ун зеере мехабрим // ИВО Гисторише шрифтн. 1937. № 2. С. 531–537.
.

Поэма, подаренная евреями Могилевской губернии императрице Екатерине II.

Основные коммерческие дела Ноты Хаимовича постепенно перемещались из Центральной Европы в Россию. Его отношения с Зоричем стали напряженными в 1783 году, когда генерал, втянутый в скандальную историю с фальшивыми ассигнациями, попытался свалить вину на Ноткина и других местных евреев. Однако Нота Хаимович нашел нового покровителя в лице князя Григория Потемкина, который тоже владел довольно крупными имениями в Могилевской губернии, неподалеку от Шклова. Потемкин, генерал‑губернатор ряда земель на юге Российской империи, нанял Ноткина поставщиком, чтобы тот перевозил товары вниз по Днепру, в Новороссию. Ноткин сыграл крайне важную роль в русско‑турецкой войне 1787 года: он обеспечивал провиант и фураж для российской армии, выполняя опасные задания, за которые боялись браться другие поставщики, а также одолжил государственной казне двести тысяч рублей, которые, судя по всему, ему так полностью и не вернули См.: Литвин А. Вен Шклов из гевен Эрец Исроэл. С. 2; Мещерский и Корсаков. Указ. соч. С. 58, 87; В своем письме генерал‑прокурору князю А. Б. Куракину от 24 мая 1797 года Зорич отмечает, что Ноткин «служил отечеству со всевозможным усердием». Цит. по: Гессен. Евреи в России. С. 41.
.

Зарекомендовав себя как российского патриота, Ноткин предпринял смелый шаг: после войны он поселился в Москве — городе, уже больше столетия не видавшем евреев на своей территории. Нота Хаимович жил в старой столице в 1788–1789 годах, выдавал векселя государственным учреждениям, в т. ч. Императорскому Московскому Воспитательному дому и Фабрикантской конторе, вел торговые дела в сотрудничестве с московскими купцами Шошиным и Иконниковым Гессен. Указ. соч. С. 42. В 1799 году Ноткин обанкротился вместе со своими партнерами Шошиным и Иконниковым.
. Его финансовые успехи вызвали сильную неприязнь московских купцов, которые пожаловались, что Ноткин и другие проживающие в Москве белорусские евреи ведут дела нечестно. Москвичи подали городским властям прошение, где сообщали, что евреи с их контрабандой, обрезыванием монет и прочими мошенничествами стали причиной «всеобщего здешния торговли расстроения и совершенного упадка». В качестве самого отпетого мошенника они назвали Ноткина:

 

Один из их общества, Белорусский Жид, называемый Нота Хаймов, а более по простонаречию известный под именем Нотки, введя себя у публики (в Москве) разными ухищрениями и подлогами в знатной кредит и выманя чрез то у многих здешних купцов в долг товаров, ценою до пяти сот тысяч рублей, все оные выпроводил в разные им только одним известные места, а потом и сам со всем тем явно похищенным толь важным капиталом из Москвы скрылся за границу, оставя по себе следы жалостного многих купеческих домов разорения, из которых некоторые с печали померли, оставя бедных жен и детей без всякого пропитания, а прочие, лишась всего собранного многолетними трудами имения и кредита, сделались банкротами и лишились невинно честного имени гражданина, а иные также остались и с семействами своими в крайней нищете и бедности Шугуров М. Ф. История евреев в России // Русский архив, 1894. № 2. С. 166. Частично цитируется в: Гессен. История еврейского народа в России. Т. 1. С. 175–176. .

 

Купцы требовали выслать евреев из Москвы. Прошение дошло до Совета при Высочайшем дворе, где получило поддержку князя А. Р. Воронцова и в конце концов привело к тому, что 23 декабря 1791 года вышел указ, запрещавший евреям селиться и записываться в купечество за пределами Белоруссии. Это был первый указ, который резко ограничил еврейские права на проживание в России; именно он послужил основой для создания черты оседлости См.: Гессен. История еврейского народа… Т. 1. С. 176–177. В 1794 году, после второго раздела Польши, была узаконена расширенная черта оседлости евреев. Она включала в себя новоприобретенные литовские и украинские губернии, а также Новороссию. См.: Klier. Op. cit. P. 75–76.
.

Несмотря на оказанный ему в Москве недружелюбный прием, Ноткин не вернулся ни в Шклов, ни на территорию черты оседлости. В 1797 году он при помощи личного влияния и связей сумел перебраться в Санкт‑Петербург, хотя тогда закон уже запрещал евреям селиться вне западных регионов Российской империи. Ноткин жил в столице под личным покровительством генерал‑прокурора Алексея Борисовича Куракина, которого Зорич попросил позаботиться о Ноте Хаимовиче, ибо тот «служил отечеству со всевозможным усердием» Гессен. Евреи в России. С. 41–42.
. В Санкт‑Петербурге полусекретно жило еще несколько евреев — по большей части шкловских и могилевских купцов, находившихся под протекцией российских чиновников. Екатерина II в одном из писем писала: «Их терпят вопреки закону, делают вид, что не замечают». Однако Ноткин был первым известным евреем, который открыто поселился в столице и тем самым обеспечил молчаливое общественное признание еврейского присутствия в Петербурге См.: Там же. С. 78.
.

Последние годы жизни Ноткин провел в разъездах между Санкт‑Петербургом и Шкловом. В Белоруссии он и его сыновья управляли имением с 225 душами крепостных крестьян в селе Остров, владел которым адмирал Дерибас. Кроме того, в этот период у Ноткина сложились довольно близкие, хоть и непростые, отношения с князем Гавриилом Романовичем Державиным, которого направили в Шклов в 1799 году, чтобы разрешить сложный юридический спор между Зоричем и еврейской общиной. Ноткин представил Державину свой проект о том, как улучшить экономическое положение евреев, и тот пригласил его участвовать в Комитете о благоустройстве евреев (1802–1804). Однако из‑за резкой разницы во взглядах их отношения обострились, и Ноткин сблизился с другим членом Комитета, князем Виктором Павловичем Кочубеем, чье мировоззрение было более совместимо с его собственным См.: Там же. С. 34–36, 81, 361.

Направленные Еврейскому комитету предложения Ноткина о реформировании статуса евреев рассмотрены в главе 5.

.

История жизни Ноткина изобилует обширными связями в самых высших кругах российского дворянства. Он переходил от одного знатного покровителя к другому — от Зорича к Потемкину, затем к Куракину, Державину, Кочубею — и свои зрелые годы провел главным образом в тех регионах России, где не было организованных еврейских общин. За это время Ноткин усвоил язык, правила этикета и житейские знания настолько, что мог работать и жить в русской среде, и произвел приятное впечатление на многих сановников. В письме Куракину Зорич отозвался о нем так: «хотя и еврей, но преблагодарный человек».

Блистательная карьера побудила Ноткина взять на себя функцию основного политического лидера российского еврейства. Ходили многочисленные легенды о его деятельности в качестве штадлана См.: Там же. С. 42, примеч. 1.
 — Ноткин использовал свои связи в Петербурге, чтобы спасать попавших в беду евреев. Вот каким он запечатлелся в народной памяти: «Имя Ноты‑штадлана произносили с почтением и благоговением не только в Могилевской губернии, но и во всех еврейских местечках России. Он был кем‑то вроде старейшины [наси]; в любой сложной политической ситуации его отправляли в Санкт‑Петербург». Вот два из документально подтвержденных достижений Ноткина: он добился освобождения р. Шнеура‑Залмана бен Баруха из‑под второго ареста в 1801 году и предотвратил изгнание евреев из Смоленской губернии в 1803 году Цитата: Литвин. Носн Нота дер штадлен. С. 2. О заступничестве Ноткина за р. Шнеура‑Залмана, смоленскую общину и других евреев, попавших в беду, см.: Гейльман. Указ. соч. С. 75–76; Гессен. Евреи в России. С. 452–453; Он же. К биографии Ноты Хаимовича Ноткина // Будущность. 1900. № 45. С. 894–895. Цитрон пересказывает несколько вошедших в легенду историй о Ноткине в: Реб Носн Ноткин. С. 76–83.
.

Как и подобало «старейшине», Ноткин женил своего сына Шабтая на дочери самого почитаемого раввина Белоруссии — р. Арье‑Лейба Гинзбурга, Шаагат Арье См.: Магид. Указ. соч. С. 50. .

Ноткин, его брат и сын принадлежали к числу десяти основателей петербургского еврейского похоронного братства. Создав его (в 1802 году) и купив землю под кладбище, община тем самым заявила о себе; для этого потребовалось немалое дипломатическое умение, учитывая, что евреям было запрещено жить в Петербурге. Вряд ли покупка земельного участка могла произойти без личного участия Ноткина. Сам он умер в Санкт‑Петербурге в 1804 году и был похоронен на том же общинном участке См.: Гордон И. Л. К истории поселения евреев в Петербурге // Восход. 1881. № 2. С. 36–37, 42.
.

Интересную параллель к биографии Ноткина представляет история его друга и помощника Йеошуа Цейтлина (1742–1821). Потомок самой знаменитой шкловской семьи, Цейтлин, в отличие от Ноткина, был воспитан в традициях раввинистической учености и набожности; в юности он учился в минской ешиве Шаагат Арье. Его путь к успеху очень во многом был подобен ноткинскому: в русское высшее общество Цейтлин пришел через двор Зорича (его брат занимался импортом и экспортом товаров для Зорича в Риге); по торговым делам он сталкивался с берлинской еврейской общиной; он тоже служил поставщиком у Потемкина во время русско‑турецкой войны, чем заслужил признание и славу в правящих кругах. Но традиционное образование оставило на Цейтлине свой неизгладимый отпечаток; в нем уникальным образом уживались раввинистическая и русская культуры См.: Биографические портреты Цейтлина можно найти в: Цитрон. Штадлоним. С. 28–52 и Цинберг. Гешихте фун дер литератур ба идн. Т. 5. С. 333–334. См. также: Финн Ш.‑Й. Кнесет Исраэль. С. 430–431 (о занятиях Цейтлина раввинистической наукой) и Гессен. Евреи в России. С. 41 (о брате Цейтлина). О семье Цейтлина см.: Берман Ш. Указ. соч. С. 154–158, 172–173.
.

Портрет князя Григория Александровича Потемкина‑Таврического. Иоганн Баптист Лампи Старший. 1791.

Поскольку Цейтлин пытался найти общий знаменатель для трех миров — еврейского религиозного, в котором он вырос, и европейского и российского, с которыми он столкнулся, будучи уже взрослым, — его привлек берлинский маскильский кружок. Известно, что во время своих визитов в Берлин он приходил в гости к Мендельсону, и услышанные там идеи вызывали в нем живой интерес. В конце 1780‑х он выдал младшую дочь за племянника главного раввина Берлина — молодого галицийского талмудиста по имени Абрам Перетц (1771–1833), жившего в то время в столице Пруссии. После свадьбы Перетц переехал в Шклов, но, как и его тесть, продолжал поддерживать связи с Берлином. Цейтлин и Перетц заказали по подписке восемь экземпляров Псалмов в немецком переводе Мендельсона (книга вышла в 1791 году), и Перетц лично профинансировал публикацию одной из наиболее противоречивых работ берлинских маскилов — сборника поддельных респонсов «Бсамим рош» [«Благовония раввина (Ашера бен Йехиэля)»], выпущенного его кузеном Шаулем Берлиным в 1793 году См.: Цитрон. Штадлоним. С. 28–29, 36; Змирот Исраэль. Берлин, 1791. Список подписчиков; Бсамим рош. Берлин, 1793. Левая страница разворота титульного листа. О «Бсамим рош» и скандале, вызванном этой книгой, см.: Пелли М. Бе‑маавакей тмура. Тель‑Авив, 1988. С. 149–165.
.

Цейтлин был первым в России еврейским деятелем, сочетавшим в себе, с одной стороны, знакомство с русской культурой и включенность в российскую повестку, а с другой — серьезное раввинистическое образование и религиозность. В период сотрудничества с Потемкиным, участвуя как подрядчик в строительстве городов и дорог Новороссии, Цейтлин не отодвигал на второй план и не скрывал своих раввинистических занятий. Его правнук, писатель Шай Гурвиц, на основе семейных воспоминаний описывает Цейтлина так:

 

Он сопровождал Потемкина как брат и друг… Кроме того, он получил от Императрицы знак почета — парадную форму с золотым галуном и сверкающими пуговицами, с палашом у пояса. Он носил ее, когда выезжал со своим товарищем, князем Потемкиным, осматривать вымощенные им дороги и построенные им великолепные здания. Он ехал верхом на прекрасном коне рядом с Потемкиным, и когда последний принимал от чиновников и народа различные прошения, мудрец р. Йеошуа Цейтлин принимал от раввинов и ученых письменные алахические вопросы о ритуальных законах, об агунах. Он сходил с коня и писал респонсы, стоя на коленях, а затем снова отправлялся в путь Гурвиц Ш. Сефер хаяй // А‑Шилоах. 1922. № 1 (40). С. 3. См. также характеристику, данную Цейтлину его зятем Мордехаем Натансоном, в: Финн Ш.‑Й. Кирья неэмана. Вильна, 1915. С. 277–279.
.

 

Его высшей наградой за верную службу России стал титул надворного советника, благодаря которому Цейтлин официально вошел в ряды русской аристократии. На иврите его называли «а‑сар Цейтлин», «князь Цейтлин». Вдобавок императрица подарила ему Устье — имение в Могилевской губернии с более чем девятьюстами крепостными крестьянами и великолепным дворцом См.: Финн. Кнесет Исраэль. С. 431; Он же. Кирья неэмана. С. 277. .

Черновик приглашения, адресованного Ноте Ноткину, на службу советником при Государственном комитете евреев.

После смерти Потемкина в 1791 году Цейтлин передал свои коммерческие дела Перетцу и поселился в Устье. Там он зажил как русский дворянин, окружил себя двором, изысканным и величественным, как у Зорича, — «в прекрасной местности с садами и виноградниками… Он сидел у себя во дворце подобно большим вельможам, среди множества комнат, полных богатств и предметов роскоши». Но, в противоположность дворам Шклова и Санкт‑Петербурга, в Устье не позволялось никаких социальных фривольностей, смешения полов, театральных или музыкальных увеселений. Это был еврейский двор, и атмосфера его была интеллектуальной и набожной. Вместо игр и театра — «библиотеки с книгами, старыми и новыми, древними и ценными, а также рукописями с алахическими и каббалистическими текстами; большой бейт мидраш, преисполненный святости, со старинными свитками Торы из Турции, написанными на пергаменте из оленьей кожи, и священными сосудами из серебра, золота и драгоценных камней» См.: Финн. Кирья неэмана. С. 277. Возможно, создавая свой двор в Устье, Цейтлин ориентировался на Потемкина, чьи «роскошества в одежде, украшениях… лошадях, дворцах и садах вошли в легенду» (Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. London, 1981. P. 348; см. также русский перевод книги: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. Москва, 2002).
.

Взяв за образец русскую дворянскую культуру, Цейтлин стал покровителем еврейских литераторов. Он приглашал избранных ученых и писателей жить и творить в Устье — за его счет. В 1790‑х годах Цейтлин взял к себе на содержание двух ученых: р. Баруха Шика, вернувшегося в края своей юности, и р. Менахема‑Мендла Лефина (1741–1819), известного поборника еврейских социальных и культурных реформ, популяризатора наук и медицины. И Шик, и Лефин бывали в Берлине, посещали Мендельсона и его маскильский кружок. В умиротворенной обстановке Устья Шик занимался математикой, а Лефин писал свое пособие по этике «Хешбон а‑нефеш» [«Самоанализ»], частично основанное на работах Бенджамина Франклина См.: Финн. Кирья неэмана. С. 277. Натансон упоминает о том, что Шик проводил в Устье химические опыты; Гурвиц в «Сефер хаяй», с. 5, пишет, что Шик написал там книгу по математике (ошибочно считая, что речь шла об «Уклидусе»). О книге Лефина «Хешбон а‑нефеш» см.: Эткес И. Рабби Исраэль Салантер. Иерусалим, 1982. С. 135–146, а также источники, которые Эткес цитирует.
(оно было издано во Львове в 1808 году). Лефин также учил внука Цейтлина, Гирша Перетца (родившегося в 1790 году) См.: Гордон. Указ. соч. С. 31. Гордон пишет, что Лефина Перетцу рекомендовал Давид Фридлендер, «с которым Перетц был в дружбе и в частых сношениях».
. Взяв этих ученых под свое покровительство, Цейтлин тем самым выразил солидарность с Гаскалой и ее идеалом — умеренной аккультурацией.

Абрам Перетц

Но, веря в аккультурацию, он в то же время неизменно поддерживал традиционное раввинистическое образование. В 1803 году Цейтлин пожертвовал деньги на создание Воложинской ешивы и написал обращение, в котором призывал других филантропов помочь основателю ешивы, р. Хаиму из Воложина. Впоследствии он взял к себе на содержание р. Менахема‑Нахума из Чаус и р. Элиэзера из Слонима. Они жили в Устье как приглашенные ученые и писали комментарии и «новеллы» «Новеллы» (на иврите «хидушим») — комментарии к талмудическим или раввинистическим текстам, по‑новому раскрывающие их смысл.
к Талмуду. После них в Устье останавливался главный талмудист Шклова, р. Биньямин Ривелес. Единственным произведением самого Цейтлина был комментарий к средневековому французскому алахическому кодексу «Сефер мицвот катан» [«Маленькая книга заповедей»] См.: Финн. Кирья неэмана. С. 277; см.: Яари А. А‑дфус а‑иври бе‑Шклов. Пп. 116 и 147; Цейтлин Й. Сефер мицвот катан им агагот хадашот. Копысь, 1820. Письмо Цейтлина в поддержку воложинской ешивы было напечатано в: А‑Пелес, 1902. № 2. С. 293. О его близком друге и коллеге р. Биньямине Ривелесе, который тоже провел много лет в Устье, см. главу 6.
.

Почитатель как Мозеса Мендельсона, так и Виленского Гаона, Цейтлин оказывал финансовую поддержку последователям обоих, явно будучи уверенным, что их учения в основе своей совместимы.

Цейтлин с его необычным набором занятий (он был вовлечен в дела российского общества, интересовался Гаскалой и традиционной раввинистической культурой) считался одним из главных общественных и религиозных лидеров русского еврейства. У него не было официального общинного титула или должности, однако люди то и дело приходили к нему с серьезными вопросами и проблемами: «Каждый, кто был в отчаянии или испытывал злобу, каждый раввин с вопросом о ритуальных или гражданских законах, судьи и тяжущиеся — все приходили к его дверям». По имеющимся сведениям, члены общины проводили в Устье совещания о злободневных вопросах и спрашивали у Цейтлина совета о том, как добиться отмены того или иного антисемитского указа См.: Финн. Кирья неэмана. С. 277; Гурвиц. Сефер хаяй (см. примеч. 39 к этой главе). С. 4; Цитрон. Штадлоним. С. 31–32. На странице 74 Цитрон сообщает, что Цейтлин и Ноткин, хоть и были близкими друзьями, однако расходились во мнениях относительно того, как вести себя с российскими властями. Цейтлин предпочитал работать с каждым отдельно взятым случаем притеснения евреев, в то время как Ноткин выступал за более масштабную стратегию, представляя властям свои проекты по реформированию общественного и правового положения евреев. .

По‑видимому, в лице Йеошуа Цейтлина нашел свое воплощение зарождавшийся «идеальный тип» восточноевропейского еврея: лидер, сочетавший знание Торы, состоятельность и набожность с опытом в светской жизни, верностью государственным интересам и умеренной аккультурацией.

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Великое противостояние: хасиды и митнагеды

В течение нескольких месяцев до российской аннексии евреи Восточной Белоруссии прошли полноценный первый этап хасидско‑митнагедской войны: с провокациями и актами насилия, публичным конфликтом и официальным отлучением хасидов от еврейской общины. Борьба, возникшая на «земле российской», затянула в свой водоворот Виленского Гаона и стала причиной всенародной кампании по подавлению хасидизма.

Певец еврейского единства

Он чувствовал причастность не столько к иудаизму как таковому, тем более не к еврейскому Б‑гу, сколько к народу, исповедовавшему иудаизм. Этот народ, разумеется, всегда был основой основ иудаизма. Но, полагая, что его теоретически можно отделить от иудаизма, что демонстрировали и предшествующая история, и существующие обстоятельства, Смоленскин парадоксальным образом заложил основы светского еврейского национализма.

Алтер Ребе и старик Державин

В столкновении Ребе с одним из первых сановников Российской империи силы были слишком неравны. Державинская записка сыграла важную роль в ужесточении законов, направленных против евреев. Тем не менее рав Шнеур-Залман сделал в этой ситуации все возможное, чтобы отвести беду, грозившую евреям.