Нельзя умолчать о вступлении Познера в 1932 году во Французскую компартию и о том, что в 1934‑м его впустили в Москву в составе французской делегации на Первый съезд советских писателей. Потом он участвовал в мировой войне, а оккупацию Франции перетерпел в США. Много чего еще было в этой относительно благополучной жизни, в течение которой он оставался неизменно лояльным к советскому режиму.

Особенно восторженный прием Рейзену оказали в Советском Союзе, здесь его приветствовали не только читатели и коллеги, но и представители власти. Именем Рейзена назвали два еврейских колхоза, издали несколько его книг на идише и в русских переводах. На русском языке он удостоился даже двухтомника. Дело в том, что советская литературная критика видела в Рейзене классово близкого, идеологически правильного автора.

Средневековая Испания произвела на свет немало еврейских гениев. Поэт и философ Шломо Ибн‑Гвироль, родившийся тысячу лет назад, писал стихи, которые до сих пор читают в синагогах всего мира. Хотя о нем слишком мало знают даже многие евреи, он написал философское сочинение, которое христиане изучали тысячу лет, не зная, что его автор — еврей.

И вот в рассказе наступает Ханука — и наш герой, и все детское сообщество бросается в зажигательный мир азарта. Ханукальные деньги — детский билет в реальность; возможность, играя, почувствовать силу счастья и горечь фатальных неудач, порепетировать жизненные перипетии, узнать многое о себе: каков ты в схватке со случаем, что готов поставить на кон ради неверной улыбки фортуны?

Еще в 1941 году Василий Гроссман узнал об антисемитских выходках Шолохова. «Приехал позавчера с фронта, — писал в ноябре 1941 года Гроссман Илье Эренбургу в Куйбышев. — Несколько раз с болью и презрением вспоминал антисемитскую клевету Шолохова. Здесь на Юго-Западном фронте тысячи, десятки тысяч евреев... Если Шолохов в Куйбышеве, не откажите передать ему, что товарищи с фронта знают об его высказываниях. Пусть ему стыдно будет».

Гудзенко повезло — он был тяжело ранен, но не погиб. Выступая на первом вечере Гудзенко в Москве, Эренбург определил самую суть его стихов: «Это поэзия изнутри войны. Это поэзия участника войны. Это поэзия не о войне, а с войны, с фронта».

Дело, вернее всего, в том, что XX век заставил евреев последовательно пережить. Начиная с буржуазной благопристойности, смертельную западню которой высветили предчувствия Кафки задолго до открытия охотничьего сезона. Западню самой по себе возникающей власти. Неизбежно тяготеющей — не обязательно к фашизму, не обязательно к коммунизму, не обязательно к сионизму — но непременно к личной, а потому всеобщей, безвыходности.

Фигура Саши Черного — одна из центральных в годы Серебряного века, хотя стоит особняком. Сатирический склад его таланта и ума помещает его в перекрестье направлений, идущих, с одной стороны, от Козьмы Пруткова и еще раньше от стихотворных фельетонов Некрасова, с другой — от Гейне. Он оказал влияние на Маяковского, которым, как тот признавался, «был почитаем». Нетрудно показать, что и на Зощенко. Безусловно, и на обериутов.

Зюсс Оппенгеймер стал не только героем сомнительных биографий, но и персонажем произведений больших писателей, и предметом научных исследований. Его история — сюжет повести Вильгельма Гауфа, драмы Пауля Корнфельда, романа Лиона Фейхтвангера и, наконец, созданного по приказу Геббельса нацистского пропагандистского фильма «Еврей Зюсс» — самого известного произведения о Йозефе Оппенгеймере.

Пастернак не заметил Холокоста! Разглагольствования его героев относительно еврейства относятся к 1910–20-м годам, но сочинял-то он в 1950-х! И сочинял как раз в те дни и ночи, когда на допросах в камерах Лубянки изводили поэта Маркиша и романиста Бергельсона и морили без сна академика биологии Лилю Штерн. Пастернак не услышал их стонов.

Стихотворение «Осень» датировано 1948 годом, это год ареста. Маркишу 53, не нужно было обладать его тонкостью, чтобы понимать, что дело идет к концу. В январе убили Михоэлса, Маркиш написал на его смерть стихотворение редкой силы и редкой откровенности — назвав все вещи их именами. Теперь ему тоже не было хода назад. «Осень» об этом — хотя в ней нет загнанности, мрачности, угнетенности. Готовность — да, согласие с высшей волей — да.

«Я присел на площадке, с которой открывался удивительный вид на Иерусалим, на холмы Иудеи. Славное это было место, – Жаботинский, вероятно, не раз бывал здесь при жизни... И вдруг я вспомнил, как когда-то, в Париже, Жаботинский подарил мне сборник своих рассказов и на нем сделал странный автограф...» 80 лет назад, 4 августа 1940 года, ушел из жизни Владимир Жаботинский. «Лехаим» публикует фрагменты воспоминаний о выдающемся еврейском писателе.