У британских евреев были веские основания доверять королю Карлу III еще до того, как он расширил круг своих человеколюбивых обязанностей. Но король — это одно, а церковь Англии — совсем другое. Сколько бы король Карл ни предоставлял верующим свободы, поборником которой себя объявил, христианство как таковое, кажется, неспособно избавиться от враждебности к евреям и еврейской истории

В этот весенний день мы вспоминаем не только евреев, которых «освобождали» другие, но и героическое, изначально обреченное восстание в Варшавском гетто, которое подняли в первую ночь Песаха 1943 года. Эту дату выбрали в еврейском календаре, чтобы связать с Днем памяти и Днем независимости Израиля: в эти дни мы чествуем евреев как активных созидателей своей коллективной судьбы. Разумеется, такой подход сопряжен с большими трудностями. Но, по крайней мере, эти трудности не лишают мертвых достоинства, превращая их в пассивных жертв

Вот бесценная находка: письмо Бернарда Маламуда Альфреду Кейзину. Критик посетовал, что «в рассказах Маламуда все реальное становится нереальным». Маламуд ему возражает, но десятью годами позже меняет мнение и соглашается. «Превращение реального в нереальное — дело совсем не новое», — пишет он одному из своих друзей, позаимствовав почти буквально (хотя, возможно, и бессознательно) фразу у Кейзина

Цель еврейской жизни не в том, чтобы угодить другим и добиться, чтобы нас чуть меньше не любили или чуть больше любили. Цель еврейской жизни — еврейское процветание. И под «еврейским процветанием» я не имею в виду процветающих евреев поодиночке. Я имею в виду общину, в которой еврейское учение, культура, ритуал, заботы, стремления и идентичность являются центральными для самосознания каждого

Поколение евреев, создавших комиксы, видело, как рухнул мир их предков. Они и посметь не могли мечтать о воздаянии. Потому что как его вообще можно было бы добиться? Те самые страны, где мы жили и чью культуру обогащали, отдали нас нацистам. Способы защиты выживших сводились преимущественно к самоуничижению и маскировке

В декабре 1941‑го он оказался в Терезиенштадте — специфическом гетто, которым нацисты пытались прикрыть свое преступление словами «образцовый лагерь». Там детей учили, они рисовали и ставили спектакли. Там же дети умирали от голода, страха и одиночества — или их увозили в лагеря, расположенные «восточнее»

Он писал репортажи о политических съездах, высадках на Луну, матчах боксеров‑тяжеловесов, писал о Пикассо, Мэрилин Монро и художниках — мастерах граффити. В 1960 году его очерк о Джоне Кеннеди «Супермен приходит в супермаркет» помог Дж. Ф. К. выиграть выборы — во всяком случае, Мейлер в этом не сомневался

13 мая в больнице «Ихилов» в Тель‑Авиве специальный посланник США на Ближнем Востоке Стив Уиткофф вручил недавно освобожденному из хамасовского плена Идану Александеру цепочку с подвеской в виде звезды Давида, принадлежавшую его покойному сыну Эндрю, умершему в 2011 году в возрасте 22 лет

В бараке, между шершавыми досками нар, он впервые взял в руки иглу. Не от хорошей жизни — от страха, от голода. Он штопал рубашку эсэсовца, и не было в этом никакого достоинства — была только необходимость выжить... И он выжил. Один: без отца, без матери, без сестер. Выжил, потому что стал нужен, потому что что‑то сшил. И мир отплатил ему за это: дал ему Америку... Он одевал американских президентов. Держал в руках плечо Обамы и Трампа, снимал мерки с Эйзенхауэра и Билла Клинтона

В начале 1980‑х в Германии было два типа евреев. Те, кто уже там не жил, кто бежал в Америку и Палестину, кто упоминался в справочниках. И те, кто по‑прежнему жил здесь, горстка ничем не примечательных коммерсантов, врачей, их дети, каждый год 9 ноября их бегло показывали по телевизору — маленькая и темная кучка людей перед гигантской менорой или скрижалью, висящей на головокружительной высоте и покрытой неудобочитаемыми ивритскими письменами. Лил дождь, дул ветер, людей уносило, и вновь они появлялись в новостях лишь на 30 секунд следующего 9 ноября. Таких, как я, в Германии встретить не ожидали

Шульц — классический пример того, что бывает, когда легенда о писателе сливается с его творчеством. Заманчиво взглянуть на его путь сквозь призму ужасной кончины. Но пророчества о гибели его мало интересовали, он не предвидел Холокост, который его уничтожил. Он был щуплый, скромный рыцарь эроса, чей уникальный мир мерцал вневременными изобильными силами — царство коричных лавок, крокодилов, альбомов с марками и женщин‑богинь

Он воплощал дух нерегламентированной культуры. Императивом времени в рамках отдельно взятых интеллигентских компаний была борьба... Едва ли не каждый «из наших» имел на себе психологический оттиск великой борьбы. Но не Мика: он как‑то умудрялся ни с кем и ни с чем не бороться. В известном смысле он жил так, как будто никакой советской власти не существует, хотя она ему определенно досаждала. Он явочным путем осуществил интеллектуальную и культурную свободу