Как сделать еврейскую культуру и литературу привлекательной для неевреев?

Мне кажется, что вопрос несколько запоздал. Еврейская культура в целом и литература в частности невероятно популярна сегодня и является частью европейской и мировой культуры. Тут как раз главный вопрос в том, что назвать еврейской культурой.

Если мы считаем таковой кухню, к примеру, то не стоит ждать, что люди XXI века будут есть фаршированную шейку, которая является продуктом очень бедной кухни. Если мы говорим о еврейской музыке, то стоит вспомнить огромный скачок популярности клезмерской музыки в разных странах, от Японии и до Финляндии. При этом в большинстве стран, где клезмер сегодня популярен, практически нет евреев. Когда мы говорим об американской литературе, мы вспоминаем Филипа Рота, который практически во всех своих произведениях говорит о еврейских темах. Именно поэтому он является представителем не только американской или мировой, а и еврейской культуры.

Если же мы говорим о традиционной еврейской литературе, то я как издатель могу сказать, что для нас совершенно неожиданным был невиданный интерес к нашим книгам. Не только к популярной литературе, а и к сакральным, классическим книгам, которые не соответствуют new-age. Тем не менее, основными покупателями наших книг являются не-евреи.

Поэтому вопрос не в том, можно ли это сделать, а в том, как этот интерес сохранить и не испортить впечатление. Нужно делать качественно, пользоваться наработками, существующими в мировой культуре. Если речь идет о музыке, то эта музыка должна быть хорошо написана и записана. Если о выставках, то эти музеи должны существовать по принципам современной музеологии. Нужно вписывать интересную еврейскую культуру в мировой контекст.

Еврейский музей в Москве приобрел свою популярность благодаря современности?

Несомненно. Нашей главной задачей было упаковать интересные и важные для нас вещи в формы, которые соответствуют последнему слову музеологии. Вы не можете делать современный информационный музей (а именно таким наш музей и задумывался), взяв за основу технологии XIX века. На наш взгляд, большинство еврейских музеев в мире в этом смысле отстали.

Еврейские музеи, которые не отстают в этом плане, это одни из лучших музейных институций в мире. Не в еврейском мире, а вообще. Я говорю о музее «Polin» в Варшаве, еврейском музее в Берлине и музее Холокоста Вашингтоне, Яд ва-Шеме. Наш музей является самым технологичным в Восточной Европе, если не считать наших главных друзей и конкурентов, «Polin». Для нас важны не только формы подачи информации и знания, которые мы хотим передать. Мы думаем о технологиях, о доступности и понятности для современного человека.

По каким критериям мы как евреи должны выбирать те части культуры, которые хотим показать миру? Или достаточно, чтобы это просто не было шароварщиной?

Китч как таковой является общей проблемой. Это касается и кинематографа, и литературы, и изобразительного искусства. Мир любит использовать невероятно упрощенный язык при разговоре на многие темы. Грубо говоря, Россия — матрешка, а евреи — «Хава Нагила». К сожалению, этот китч, который является следствием повышенного интереса к еврейской культуре, максимально используется. Это касается и так называемого еврейского юмора, и еврейской музыки, и темы Холокоста. Не важно, о какой теме мы говорим, китч будет присутствовать. Он является следствием интереса.

О китчевых темах можно говорить на самом высоком уровне, но и самые серьезные темы очень просто сделать популярным материалом. Я бы не стал ничего выбирать, речь идет скорее о способах и глубине дискурса.

Замечательный переводчик и писатель Асар Эппель называл людей, которые занимаются тем, о чем вы говорите, «хаванагильщиками еврейской культуры». Эта песня — прекрасный символ этого всего, но мы-то не сомневаемся, что о ней можно говорить серьезно. Нужно пытаться забрать у китча наиболее популярные темы и подавать их на более высоком уровне. Но нужно быть готовым к тому, что нечто, ставшее популярным, на каком-то этапе станет предметом китча. Это совершенно нормально, так существует культура и с этим нет смысла бороться.

Журналу «Лехаим» в этом году исполняется 25 лет, «Книжникам» — 8. Они популяризировали еврейскую литературу в русскоязычной среде. Повлияет ли эта популяризация на появление молодых русскоязычных еврейских писателей?

Это достаточно больная тема. Литература — это отражение жизни. Почему в Америке есть огромное количество еврейской литературы? Потому что американская еврейская жизнь — это не «американская запятая еврейская жизнь», а «американская еврейская жизнь», даже сорок лет назад. Поэтому есть Филип Рот, Сол Беллоу, Бернард Маламуд, которые выросли в еврейской тематике, хотят они того или нет. Рот посвятил большую часть своей жизни попыткам доказать то, что он не является еврейским писателем. На мой взгляд, у него ничего не получилось. Соответственно, для появления серьезной русскоязычной еврейской литературы должен появиться серьезный пласт людей, для которых русская еврейская жизнь существует не через запятую.

Есть очень хорошая новая волна молодых еврейских писателей — это ребята-эмигранты, которых увезли из разных городов бывшего Советского Союза. Они выросли в Канаде или Америке и описывают опыт русско-еврейско-американского молодого человека. Достаточно вспомнить такие имена, как Дэвид Безмозгис, Гарри Штейнгарт и так далее. Эта тема эксплуатируется молодыми американскими писателями, такими как Фоер, к примеру.

Что касается нас, наших осин, мне кажется, что физической массы людей, которые живут такой жизнью, еще нет. Есть ростки русско-еврейской литературы, есть Яков Шехтер и его брат Давид, еще тридцать лет назад написавший книгу о подпольной еврейской жизни Одессы в семидесятых годах. Есть молодые ребята, которые пишут похожие рассказы. Я бы выделил замечательную писательницу, киевлянку Инну Лесовую. Тот факт, что она мало известна широкой аудитории, многое говорит о широком читателе. Нельзя сказать, что этой литературы нет —ее просто очень мало, в Америке гораздо больше. Но больше именно потому, что литература — отражение жизни.

Писатели появляются там, где еврейство не является выбором, а продиктовано жизнью вокруг. Человек, который выбирает еврейство, часто отказывается от прошлой жизни. Литературные люди, пришедшие к иудаизму, как правило, перестают заниматься литературным трудом.

В Америке и Израиле появляются писатели, выросшие в ортодоксальных семьях. Им есть о чем писать, их произведения выходят из жил. Этим авторам остается только получить инструмент и описать то, чем они жили. Это похоже на процесс русско-еврейской литературы конца XIX-начала XX века, когда большие писатели выходили из очень еврейской среды. Нужен еврейский мир, которого не существует в данный момент.

Насколько появление этого мира реально в наших широтах?

Я не большой оптимист. Это до сих пор очень вымываемая часть общества, люди уезжают и начинают жить на других языках. Кроме того, я не вижу органичности. Есть какой-то слой, появилось большое количество людей, изучающих иудаику и живущих ею. Это люди довольно широкого круга, среди них есть потенциальные писатели. Трудно сказать, получится ли из них что-то. Но, повторюсь, этих людей недостаточно для критической массы, необходимой для гарантированного появления писателей.

Сотни тысяч людей выросли в еврейских кварталах Нью-Йорка или Бостона. Из этих сотен тысяч мы получили десяток важных имен. Вероятность появления крупных имен из органической еврейской среды людей, оставшихся жить в странах бывшего Союза, мне кажется невысокой.

Что такое «болевая точка» еврейского автора, которая заставляет его писать? Что делает книгу еврейской?

Это непростой вопрос. Выдающийся переводчик и исследователь Шимон Маркиш посвятил этому вопросу целую книгу. Во многом именно он определил наше отношение к этому. В нашем издательстве есть большая серия «Проза еврейской жизни», в рамках которой вышло уже более 150 томов. Это самая большая русскоязычная серия, и не только среди еврейских книг. Наш принцип очень прост — книга должна быть прозой еврейской жизни, в ней должна описываться жизнь евреев.

Насколько эта еврейская жизнь является еврейской? Мне кажется, является. Еврей в диаспоре всегда не только гражданин своей страны, а еще и еврей. Это можно назвать «самостоянием». Именно это «самостояние» автоматически дает ту болевую точку, о которой вы говорите. Он не задумывается об этом, он пишет так.

Недавно я читал в журнале «Time» интервью актрисы Рейчел Вайс. Она сыграла в фильме «Отрицание», рассказывающем о процессе Деборы Липштадт против ревизиониста Холокоста. В интервью Рейчел замечает, что Дебора говорит на специальном бостонском еврейском языке. У нее спрашивают о том, что такое этот еврейский язык, на что она отвечает, что это талмудический акцент, знак вопроса в конце каждой фразы.

Дебора Липштадт может быть американским интеллектуалом, может царить над умами, может быть великолепным знатоком американского дискурса, но этот знак вопроса в конце у нее все равно будет. Это часть ее ментальности. Каким образом эта ментальность стала ее ментальностью? Сомневаюсь, что дело в генетике, это пахнет расизмом. А вот приобретение этой особенности от окружения кажется мне более вероятным. От друзей, от родственников, от родителей. Американский еврейский либеральный дискурс всегда очень еврейский по своей сути, если в него вчитаться. На месте Деборы может быть Синтия Озик, кто угодно, но знак вопроса будет. Не знаю, есть ли он у молодых американцев. Мне кажется, что он будет вымываться.

Насколько «Доктор Живаго» — еврейский роман? Настолько, насколько Пастернак еврей. Мне кажется, что пастернаковские метания и довольно антисемитские пассажи в этом романе по своей сути довольно еврейские. Они и есть той самой «болевой точкой». Если бы эту книгу написал не-еврей, то я бы сказал, что она антиеврейская. Нормальный человек, не рефлексирующий на эту тему, не будет останавливаться на том, что Гордон — еврей, ему это не важно. Ахматова рассказывала, что в ее среде не знали, кто является евреем, не было принято об этом спрашивать. Подозреваю, что евреи в ее среде прекрасно знали, кто из них евреи.

Гипотетически, есть еврейские писатели, которые пишут не-еврейские книги, как и наоборот. В серии «Проза еврейской жизни» вышел роман Элизы Ожешко, замечательной польской писательницы. Но правила, а не исключения, они такие.

ИВАН НОВИКОВ
Jewishnews.com.ua

Ну вот, теперь, когда я на эту тему “пабликтокнул” на еврейском кинофестивале в Екатеринбурге, могу и вам сказать – “Феникс” смотреть обязательно. Честный немецкий фильм про то, что ничего не вернуть.

Одни хотели, чтобы выжившие ничего не забыли, другие, чтобы они забыли всё. Первые ничего не простили, и поэтому не смогли дальше жить. Другим мечталось, что вот – вернутся из лагерей певички и стэндаписты, и весь этот кошмар уйдёт как морок. Вернутся в своих красных платьях на высоких каблуках и во фраках с лаковыми туфлями – и все будет как прежде.

Не будет. И Феникс это не пожароустойчивая птица, а грязный берлинский бар – вместилище порока, злобы и безнадежности.

 В 1951 году Шагал, уже знаменитый и очень богатый, приехал в каюте первого класса в Израиль по приглашению будущего президента Шазара. Ему устроили роскошный прием. В программе пребывания были его выставки в трех крупнейших городах, Голда Меир и Моше Шарет непринужденно болтали с ним на идише. Дружеские беседы с Моше Даяном, обед с Бен-Гурионом. Каждый час был расписан. Но Шагал попросил обязательно свозить его в недавно основанную деревню Кфар-Хабад. Там во временном бараке с удобствами во дворе жил хасид, с которым они пятьдесят лет назад в Витебске вместе учились у меламеда.

Эскорт привез Шагала к другу детства. Они просидели за самоваром и бутылочкой самогона под селедочку два часа. Потом Шагал, весь в слезах, укатил на прием в Тель-Авив. Журналисты обступили немного нетвердо стоявшего на ногах хасида: “Расскажите о Шагале, как вы его помните по Витебску!”

— Мейше? Ах, Мейше! У него была хорошая голова — если бы продолжал учить Тейре, стал бы человеком!

Переводчики и издатели знают, что одним из сложнейших препятствий при переводе американских книг всегда было обилие реалий, связанных с чуждыми русскому человеку американским футболом и бейсболом. Все эти питчеры и базы с ума сводят. А учитывая повальность увлечений во всех кругах общества, включая евреев, именно эта тема осложняет судьбы русских переводов — от “Избранника” Хаима Потока до “Американской пасторали” Филипа Рота.

Штрих: рассказывают, что Ребе одного из своих секретарей отпускал домой пораньше, когда играла любимая команда последнего.

Вспомнил я это потому, что вся моя американская френдлента занята сенсационной победой в чемпионате бейсбольной лиги чикагской команды, одержанной впервые за 108 лет. Любавичский хасид комментирует: “Вау, это было еще до несиюса Фриердикер Ребе!”. Не просите это перевести. Непереводимо.

Счастливые подписчики! Ноябрьский журнал уже поехал к вам.

Москвичи, которым повезло меньше! Вы можете приобрести его в наших магазинах и на наших стойках.

Рижане, которым повезло больше! Скоро община получит заказанное количество. Бежите туды!

Остальные! Мне вас жаль! Подписывайтесь немедленно!

Когда я думаю о сверхъестественном факте вечности еврейской традиции, на первый план в моем сознании всегда выходит даже не святость хранимого и “богобоязненность” хранителей, а физиологичность, осязаемость наследия. Запах, вкус, тактильность.

Не надейтесь, что ваши дети будут радоваться в Суккот, если вы им расскажете о радости в Суккот. Радуйтесь с ними, и тогда они будут радоваться.

Можно умиляться и наполняться этнографическим восторгом, читая о кружении с четырьмя растениями в амстердамской синагоге или штибле Дубровны 300 лет назад, но, не понюхав свой этрог, не услышав шелест лулава — не надейся, что ты об этом что-то знаешь.

Шагал убедителен, и его витебские шалаши создают эффект присутствия — но это морок, и он быстро пройдет, если к нему не приложить собственный опыт. Запах ли это хвои или прозрачность тростника — не суть, но это твой шалаш, твоя вечная традиция.

И тогда это твой праздник, а не праздник твоей бабушки. Время твоей радости. И нашей — предков, нас, и наших потомков.

Hineni, hineni
I’m ready, my lord

Он такой один.

Я, признаться, не очень люблю песни в его исполнении 40 лет назад. Он там обычный американский талант.
А вот сейчас ему 82, — и он не поет. Он пророчествует. Не шизофренически, а так — спокойно, уверенно, страшно. Как израильский пророк. Как первосвященник в службе Йом Кипура. Коэн. Гадоль.

Уже несколько лет я, на какую мелодию бы ни пел кантор “Унсане токеф”, слышу его Who by fire. Но в этом году — Гинени.

You want it darker — we kill the flame.

Есть, конечно, понятийная пропасть в том, что на русском Йом Кипур называют Судным днём. Нет, дело не в том, что “кипур” это “искупление”, а никак не суд. Не в переводе проблема, а в сути.

В Рош а-Шана был суд. Ты предстал перед Судом со своими великими заслугами и мелкими грешками. Со своим острым умом и тупыми страстишками. Со своим великим самомнением. Но даже оно, по гамбургскому счёту, вряд ли спасло тебя от сомнений в своей кристальной чистоте. Ты-то себя знаешь, и где-то на периферии самодовольства скребется сомнение – а вдруг и Он знает. Да нет, если Он есть, то точно знает. Это же Он. Всевидящий.

И если с тобой всё не совсем клинически – должно нарастать. Вот оно, это чувство неуверенности. Самодовольство должно отступить.

И тогда ты готов к Йом Кипуру. Не к суду, а к искуплению. К прощению. К милости, а не к справедливости.

Все говорят, что ищут правды, ее любят и лелеют. Врут, конечно. Не всю правду. Не про себя. Йом Кипур не про правду, Йом Кипур про то, что выше правды. Про любовь, которая слепа.

Пообщались на «Дожде» с о. Всеволодом. Об абортах, бэби-боксах и стволовых клетках. Мало в чем согласились, но всё прошло мирно.

Искусство нового и новейшего времени строилось на преодолении табу, разрушении барьеров, эстетических, этических, религиозных, общественных. Кажется, прежних барьеров уже не осталось – искусство перепробовало все виды провокаций, нет никаких границ, которых оно еще не нарушило, никаких пределов, за которые оно не заглянуло. Значит ли, что завершается огромный период, основанный на преодолении традиции? И мы возвращаемся в культуру, основанную на соблюдении канона?

В программе принимают участие: Марина Давыдова, театральный критик; Алексей Лидов, историк искусства; Борух Горин, председатель правления Еврейского музея и центра толерантности; Олег Кулик, художник; Владимир Мартынов, композитор; Владимир Хотиненко, режиссер.

Телеканал «Культура»

А это Олег Николаевич Демшин. Ему 35 лет. Работает охранником в Хоральной синагоге Москвы. Это он вчера остановил зомби. Зомби в него стрелял.

Мир не делится на зомби и героев. Но так получилось, что именно герои останавливают зомби.

Дай Бог здоровья и счастья Олегу Демшину, сыну Николая и Надежды! Дай ему и нам всем Бог в этом году исполнения надежд!

Осторожно, женский голос. Голос великой Нехамы.

Овсей Дриз
“КОЛЫБЕЛЬНАЯ БАБЬЕМУ ЯРУ”
(Песнь матери)

Я бы привязала колыбельку к балке
И тебя б качала, мой ангел, мой Янкель.
Но мой дом как факел вспыхнул средь ночи,
Негде мне баюкать тебя, мой сыночек.
Я бы привязала к дубу колыбельку,
Пела б и качала дочку мою Эльку.
Но дотла сгорели все мои пожитки,
Не осталось даже от наволочки нитки.
Черные густые косы я отрежу
И на длинных косах колыбель подвешу.
Но кого баюкать? Где вы, мои дети?
Я одна осталась на всем белом свете.
Буду я по свету матерей аукать,
Приходите, матери, плакать и баюкать.
Матери седые, будем с вами вместе
Бабий Яр баюкать колыбельной песней.

Перевод Генриха Сапгира.

“Колыбельная”, слушая которую, моя бабушка натурально потеряла сознание. Тогда появились плееры, и ее подруга Берта принесла ей кассету послушать. И она к середине опала в кресле. Больше не слушала.
Вот они — настоящие памятники Бабьему Яру: Дриза, Нехамы, Кузнецова, Шостаковича. И Евтушенко. За его великие слабые по форме, и гениальные по содержанию строки “Бабьего Яра” — буду вечно ему благодарен.