Шли ли «дети Соловейчика» путем своего учителя?
Материал любезно предоставлен Jewish Review of Books
Daniel Ross Goodman
Soloveitchik’s Children: Irving Greenberg, David Hartman, Jonathan Sacks, and the Future of Jewish Theology in America
Дети Соловейчика: Ирвинг Гринберг, Дэвид Хартман, Джонатан Сакс и будущее еврейской теологии в Америке
The University of Alabama Press, 2023. 322 pp.
На ежегодном баскетбольном матче в спорткомплексе Университета Брандейса я вдруг увидел рабби Йосефа Б. Соловейчика. Играли школьники: внеконфессиональная Академия Ганна против «модерн ортодокс» Школы Маймонида. Маймонидовцы, движимые искренней гордостью, сделали основателя своей школы талисманом сборной. Вот он, на афише матча: ровно подстриженная белая бородка, круглые очки. Я спросил у какого‑то младшеклассника в соседнем ряду: «Знаешь, чей это портрет?» — «Рамбама?» — неуверенно предположил мальчик, подразумевая Маймонида.
В свете многолетних идеологических схваток за наследие рабби Соловейчика очень мило, что его выбрали спортивным талисманом. Соловейчик — пожалуй, или даже наверняка, самый влиятельный представитель «современной ортодоксии» ХХ века.
Он родился в 1903 году. В 1932 году иммигрировал в Америку, поселился в Бостоне, в 1937‑м вместе с женой основал Школу Маймонида. С 1941‑го по 1985 год занимал пост главного рош‑ешивы в Ешива‑Университете и посвятил в раввины тысячи человек.
Суть интеллектуального наследия Соловейчика состоит в том, что он объединил Тору и маду (тут под «мадой» понимается секулярное знание). Но в 1980‑х, после его выхода на пенсию, это наследие начали оспаривать. А после его кончины в 1993 году оспорили вновь. Один из его учеников, крупный деятель, заявил в надгробном слове: «Я никогда не видел, чтобы Рав читал секулярные книги». (Кстати, в среде «модерн ортодокс» Соловейчика доныне принято называть просто «Равом».)
Что ж, ученик, видавший рава Соловейчика только в бейт мидраше и на его еженедельном шиуре , вряд ли застигал его за чтением Канта или Кьеркегора. Однако Соловейчик был не только наследником династии великих знатоков Торы (его дед Хаим Соловейчик — тот самый Брискер, основоположник современного аналитического метода изучения Талмуда). Он учился в Варшавском и Берлинском университетах, в 1932 году защитил диссертацию, посвященную неокантианской теории познания Германа Когена. Соловейчик прекрасно ориентировался в западной философии, глубоко интересовался точными и естественными науками, внимательно читал современных секулярных и неортодоксальных еврейских писателей, и этот круг чтения на него определенно повлиял. В своих немногочисленных опубликованных работах он цитирует множество нееврейских источников.
Обратимся к мнению рабби Нормана Ламма, многолетнего президента Ешивы‑Университета. Ламм — единственный студент, для которого Соловейчик был наставником в двух смыслах: он посвятил Ламма в раввины и был научным руководителем его диссертации. Итак, Ламм в надгробном слове предостерегал от «любых попыток ревизионизма» в отношении Соловейчика — «личности столь многослойной, столь глубокой, столь широко мыслящей».
Что ж, немало людей объявляет себя ближайшими учениками Соловейчика, но лишь немногие прислушиваются к предостережению раввина Ламма.
Раввин Аарон Лихтенштейн, многолетний рош ешива «Ешиват Ар Эцион» и муж одной из дочерей Соловейчика, как‑то назвал своего тестя «мудрецом sui generis» , но добавил, что в конечном счете в Соловейчике было больше от Бриска , чем от Берлина. Другой известный ученик Соловейчика, раввин Дэвид Хартман, заметил, что его учитель был «рош ешивой по своей сути, выдающимся талмудистом». В той же лекции Хартман дал характеристику и Лихтенштейну, своему бывшему сопернику: «…тоже самостоятельный выдающийся талмудист, его ученик, возможно, лучший ученик». Возможно, тут Хартман намекнул, что Лихтенштейн был лучшим учеником Рава по части Талмуда, но, вероятно, не лучшим по части философии.
Дэниэл Росс Гудман в книге «Дети Соловейчика» фокусируется именно на тех, кто учился у Соловейчика философии. Гудмана не интересуют ни оба зятя Соловейчика (рош ешива Лихтенштейн и гарвардский специалист по средневековью Изадор Тверски), ни его сын Хаим Соловейчик, выдающийся историк алахи; ни обе почтенные дочери Соловейчика — Това Лихтенштейн и Атара Тверски. Герои его книги — три раввина, которые попытались продолжить и расширить философско‑теологический путь своего учителя: Дэвид Хартман, Ирвинг (он же Иц) Гринберг и Джонатан Сакс. Называя их «детьми», Гудман обыгрывает афоризм из Талмуда: «О всяком, кто обучает сына своего товарища Торе, Писание говорит как о породившем его» (Сангедрин, 19а).
Из этих троих только Хартман учился непосредственно у Соловейчика в Ешиве‑Университете, и Соловейчик поощрил его углубленно изучать философию в Фордхеме — между прочим, иезуитском университете. Гринберг занимался у Соловейчика, когда писал диссертацию по истории США в Гарварде. В раввины Гринберга посвятили еще до аспирантуры, в Новардок‑Ешиве в Бруклине. Сакс в бытность студентом имел судьбоносную встречу с Соловейчиком в 1968 году, во время своей поездки в Штаты. Но дальнейший его путь не связан с Америкой: он продолжил образование в Еврейском колледже и «Ешиве Эц Хаим» в Лондоне, а также изучал аналитическую философию (то есть нечто далекое от той философской традиции, которой учился в университетах Соловейчик) под руководством Бернарда Уильямса в Кембридже и только впоследствии защитил диссертацию в Королевском колледже Лондона.
То есть у Гудмана категория «ученики» весьма растяжима. При таком подходе придется звать на семейный праздник любого, кто был хотя бы на одной лекции Соловейчика. И все же Гудман — а он не только раввин и ученый муж, но также журналист и прозаик — хорошо справился с задачей: толково и доступно обрисовал интеллектуально‑духовное влияние Соловейчика на все эти три, бесспорно масштабные, фигуры.
Гудман утверждает, что эти три мыслителя «основываются на ортодоксальном теологическом прецеденте» и в силу того могут считаться настоящими ортодоксальными теологами. Но вот вам ироничный парадокс: учение Соловейчика, на взгляд Гудмана, создало прецедент, однако сам Рав был личностью беспрецедентной.
Основная область научных интересов Гудмана — теология после Холокоста, а также межрелигиозный диалог. Именно межрелигиозному диалогу посвящена знаменитая статья Соловейчика «Конфронтация». Большинство читателей истолковали ее как недвусмысленное неприятие подобного диалога или даже призыв к его запрету, за исключением случаев, когда обсуждаются важные для всех конфессий общественные проблемы. Пожалуй, можно утверждать, что раввин Сакс в бытность главным раввином Великобритании в основном разделял эту позицию Рава. Также можно утверждать, хотя есть риск упростить картину, что Хартман и тем более Гринберг не разделяли позицию Рава. Между тем диалог Гринберга с христианскими мыслителями имел ключевое значение для его становления как теолога.
Гудман тщательно уклоняется от ответа на вопрос, кто из троих мог бы считаться любимым учеником Соловейчика, но намекает: именно Гринберг — подлинный наследник Соловейчика как теолог.
Это не соответствует действительности. Хотя Гринберг искренне восхищается Соловейчиком (он читал и продолжает читать курсы о работах Соловейчика), отправные точки в теологии у них принципиально разные. Соловейчик, неокантианец, полагал, что алаха — строгая научная дисциплина наподобие математики или теоретической физики. «Алахическое мышление работает, идя абсолютно своим путем, — писал Соловейчик. — Оно не зависит от внешних факторов и человеческой реакции на них». Он полагал, что только из этой, сущностно неизменной, алахи можно вывести подлинную еврейскую философию, то есть, говоря словами Шимшона‑Рафаэля Гирша, суметь «познать иудаизм, исходя из самого иудаизма».
Теология Гринберга, наиболее полно изложенная в его книге «Триумф жизни: нарративная теология иудаизма», весьма далека от этого подхода. В ее понимании религия глубоко историоризирована и наши отношения с Б‑гом постепенно развиваются. Гринберговская теология завета предполагает развитие под влиянием, как он выражается, «великих эр», которые «указывали направление еврейского пути» в свете крупных исторических событий. Именно эти встречи с историческими событиями, а не алаха, существующая вне времени, влекут за собой кардинальные изменения «категорий, которые сами применяются для оценки религиозных респонсов и их включения в общепринятый корпус».
То, что Б‑г, по‑видимому, отстранился от истории человечества, Гринберг считает приметой изменения отношений: теперь Б‑г обращается с людьми не как с детьми, а как с теми, кто неуклонно взрослеет.
Он пишет: «Теперь Б‑г полностью сокрыт в природных законах и материальных процессах. Сегодня Б‑г совершает больше чудес, чем когда‑либо, но делает это исключительно руками людей, когда мы находим ключик к чудесным силам физической и биологической материи. Этими силами можем воспользоваться только мы путем познания и применения законов природы».
В важности общения Гринберга с Соловейчиком невозможно сомневаться. Гудман составил документальную хронику на основе десятков интервью и личных писем, снабдив их примечаниями. Но в итоге подходы и выводы Гринберга и Соловейчика указывают, что эти мыслители шли разными путями или даже в противоположных направлениях.
Дэвид Хартман был ближе всего к Соловейчику в том смысле, что выстраивал еврейскую философию исключительно на основе раввинистических источников. Но Хартман, как и Гринберг, в итоге сделал вывод, что после Холокоста завет перестал быть обязующим договором для всех поколений и стал соглашением, которое каждый еврей может добровольно принять или отклонить в индивидуальном порядке. Хартман также сознавал, что учитель счел бы его подход «ересью, отступлением от основных принципов теологии». Ведь, говоря словами Аарона Лихтенштейна, «стержневая идея жизни и мысли» Соловейчика — «абсолютно обязующий характер завета во все времена, будь то до Холокоста или после».
В «Конфронтации» Соловейчик подчеркивал важность теологических границ между религиями и свое неприятие «любых публичных дебатов, диалогов или симпозиумов» касательно веры, хоть и одобрял «сотрудничество с членами других конфессиональных общин во всех областях конструктивной деятельности людей».
Здесь чрезвычайно важен исторический контекст. Раввин Авраам‑Йеошуа Хешель участвовал в дискуссиях на Втором Ватиканском соборе, ему предстояла аудиенция у папы Павла VI. По свидетельствам родственников Соловейчика, тот напутствовал Хешеля фразой: «Ир зайт унзер шалиах» («Вы наш представитель»).
Из этого можно сделать вывод, что Соловейчик допускал участие отдельных выдающихся людей в подобных диалогах, поскольку доверял им. Но публично, обращаясь к широкому кругу своих студентов, неуклонно выражал свое неодобрение таких мероприятий.
Хешель ознакомился с проектом декларации Второго Ватиканского собора, где оставалось утверждение о необходимости христианской миссионерской работы среди евреев. В своем отзыве Хешель указал, что между обращением в христианство и Аушвицем «выбрал бы Аушвиц». В канун Йом Кипура в 1964 году Хешель встретился с папой Павлом VI и вручил ему доклад на 18 страницах. Доводы Хешеля в докладе побудили папу вычеркнуть из Nostra Aetate упоминания о необходимости обращать евреев в христианство.
Гринберг в своем первом межрелигиозном диалоге брал пример с Хешеля. В книге «Ради небес и земли» Гринберг вспоминает: «Я спикировал на площадку диалога, словно ангел отмщения, и потребовал, чтобы христиане перестали распространять вредоносные и уничижительные домыслы о моей вере».
Письмо Соловейчика к Гринбергу четко свидетельствует об их расхождениях по этому вопросу.
Соловейчик заявляет: «Я никогда не требовал конформизма или покорности даже от собственных детей. Я говорил от первого лица, а именно сказал, что, если бы меня пригласили, я бы не согласился. Я не стал тебя поучать и не попытался переубедить. Раз ты принял решение, исходя из своей точки зрения, я могу сказать тебе только одно: але в’ацлах, иди и да пребудет с тобой Б‑г».
Реакция Соловейчика отражает его смиренность и уважение к интеллектуальной независимости, но на одобрительную не тянет. По крайней мере, если сравнивать с фразой Соловейчика, адресованной Хешелю. Однако Гудман видит в письме Соловейчика указание на солидарность позиций, а не на разногласия. Он утверждает: «То, что выглядит как <…> разрыв со своим учителем <…> в реальности было программой действий <…> с разрешения Соловейчика».
По‑моему, здесь Гудман слишком широко трактует буквальный смысл слов Соловейчика.
Джонатан Сакс — самый сложный случай в этой книге. Под пером Гудмана Сакс предстает либералом, плюралистом и поборником межрелигиозного диалога. Но отношения Сакса с Соловейчиком значительно отличались от отношений Хартмана и Гринберга с учителем.
В своей первой опубликованной статье Сакс категорично отверг идеи Соловейчика, выраженные в «Одиноком верующем человеке». Сакс написал: «Отчуждение и одиночество — состояния неполноценности. Одиночество — питомник греха». Однажды Сакс назвал Соловейчика «величайшим еврейским мыслителем ХХ века», но также отметил: «Я не знаю другого еврейского писателя, который так часто говорит о смерти, причем в весьма странном духе».
Географическая удаленность от Америки давала Саксу возможность не утаивать своего несогласия с Соловейчиком, а в итоге, как ни парадоксально, обеспечила ему экстраординарную популярность у американской аудитории. В качестве главного раввина Объединенных еврейских конгрегаций Великобритании Сакс рассказывал о еврейских ценностях, обильно цитируя нееврейские источники, обращаясь к максимально широкой аудитории, излагая свои мысли гораздо проще и доходчивее, чем Соловейчик.
Покинув пост главного раввина, Сакс заявил, что термин «модерн ортодокс» в применении к нему стал слишком узким. И все же в кругах современных ортодоксов он остался намного более влиятельной фигурой, чем Гринберг или Хартман. Скажу больше: в этих кругах он играет центральную роль, а его внимание к межрелигиозному диалогу ближе к суровому подходу «Конфронтации» Соловейчика, чем к позиции Гринберга.
Гудман пишет: «Ныне в современном ортодоксальном сообществе существует консенсус, гласящий, что межрелигиозный диалог позволителен».
Утверждение, мягко говоря, небесспорное и, как мне представляется, тесно связанное с тем фактом, что Гудман недооценивает накал теологического радикализма Хартмана и Гринберга. Тем не менее книга побуждает критически поразмыслить о характере интеллектуального наследия рава Соловейчика и об изменчивом ландшафте еврейской теологии, даже если автор не вполне верно изобразил центральную фигуру этого сюжета. Что ж, Гудман слегка ошибся. Совсем как маленький школьник с его догадкой о портрете на афише.
Оригинальная публикация: Wayward Children?
Братские отношения
Вспоминая рабби Джонатана Сакса (1948–2020)
