Продолжаем совместную с проектом «Земелах: советские еврейские эго‑документы» серию публикаций, представляющую некоторые из новых поступлений в корпус. Журнальная публикация рассказывает об источнике и его авторе и содержит комментированные фрагменты текста; полный текст читайте на Zemelah.online.
12 декабря 1992 года Нина Яковлевна Дьяконова, историк английской литературы, профессор Ленинградского университета, затем Ленинградского пединститута, написала своей подруге — историку итальянской литературы, до недавнего времени профессору МГУ и Иняза Нине Генриховне Елиной следующее письмо :
Дорогая Ниночка,
Как всегда обрадовалась Вашему письму, прежде всего тому, что Вы более или менее здоровы и благополучны и меня еще не забыли.
Опять же, как всегда читала Ваше письмо с огромным интересом и лучше поняла движущие пружины Вашего поведения и Вашего столь ошеломляющего для меня выбора. Я думаю, во всем мире не найдется человека, который бы в Вашем возрасте и положении, при том обилии привязанных к Вам людей, каким Вы располагали в России, решился на такой шаг.
Ваше письмо позволяет увидеть, что для Вас в этом была внутренняя последовательность, с детства преднамеченная и усиленная ощущением (частично, думаю, несправедливым), что в России Вы себя не осуществили. Конечно, это в значительной мере верно — Вы могли бы (и должны были) преуспеть — I don’t mean в вульгарном смысле — гораздо больше. Но все‑таки Вы многое сделали и написали, и многие из понимающих людей это знали.
Я восхищаюсь благородством, которое побудило Вас соединиться со своим несчастным племенем, как Вы пишете «and identify yourself» с ним. Это Ваша заслуга. Но она в какой‑то степени подготовлена отношением к этому Вашей матери, ее желанием вернуться к своей исторической родине.
Тем не менее, отсутствие такой потребности, как мне кажется, не подлежит моральной оценке: это ответ на Ваш полувопрос, хорошо ли оторваться от своего племени. Ниночка, национальная принадлежность не определяется составом крови. Уже родители мои утратили связь с еврейством, наше воспитание было чисто русским. Если первые слова, мною услышанные, с которыми я играла, мои няни, учительницы (все обломки старинных аристократических семей), первые рассказы, мною придуманные, первые молитвы, мною заученные, все, что я в жизни любила — были русские — природа, книги, люди, то как могу я себя ощущать?
Да, в анкете я пишу «еврейка», но ни в одной цивилизованной стране мира я бы не писала так — я была бы американкой, англичанкой, немкой и так далее — в любой стране.
Если вся моя жизнь отдана служению русской культуре, если я молюсь, даже больше, чем на любимых мною английских писателей — на русских, и в голове у меня звенят русские стихи и русские песни и дивная русская речь, если и трагическая история России никогда не уходит из моих мыслей, и при слове «Россия» у меня дрожат руки, то кто я?
Это не нравственная проблема, я не хочу сказать, что это хорошо или плохо, это самоощущение, возникшее с детских лет. Разумеется, у меня были подруги, и друзья, и любовники, которые были евреями, — я не выбирала их по национальному признаку, но для меня они были тоже русскими. В частности, Вы…
И то обстоятельство, что в России, как и в большинстве стран, существует такая мерзость, как антисемитизм, не заставляет меня считать, что я не русская и должна вернуться на свою историческую родину, достоинства которой я знаю и ценю, но которая от меня абсолютно далека и по языку, и по истории, и культуре, и религии.
Это не сознательный выбор, и «отвержение», и «отказ», это независимое от моей воли самосознание и самоощущение.
Очень хотелось бы, чтобы Вы меня поняли правильно и подтвердили это.
После семи недель в крошечном и хорошеньком городке Durham, где я была visiting fellow (ученый гость) в университете, где много читала, пополняла свое образование, общалась с необыкновенным числом людей, ездила в Эдинбург и Озерный край и город Ньюкасл и ходила на нестерпимо красивые богослужения в 900‑летний собор и на многие лекции, где прочла пять лекций — из них одну — публичную — об Олдосе Хаксли — с необычайным успехом (хотя до того была в состоянии истерического отчаяния и страха).
Я встречаю свой шестой день в Лондоне и добрых знакомых. Была в трех великих музеях, три дня ходила по улицам, таким знакомым по книгам, а теперь возвращаюсь домой.
Быть здесь было для меня очень важно, интересно, в этом — «poetic justice», после 60 лет (с I курса!) преподавания, но это было огромное напряжение, смешанное с чувством «слишком поздно».
Возвращаюсь в свое несчастное отечество, волнуюсь, радуюсь встрече с близкими, страшусь трудностей и ожидающего меня взрыва работы.
Целую Вас очень крепко, пожалуйста пишите, не забывайте.
Ваша Нина
Далее мы постараемся реконструировать причины ошеломившего Дьяконову поступка Елиной — ее отъезда в Израиль.
В книге «О давнем и недавнем» Нины Елиной есть сцена, которая сначала кажется просто озорной детской шалостью. Две девочки, Нина и ее одноклассница Марина Шпет, остаются вдвоем в кабинете ученического комитета, который возглавляет Нина. Перед ними стоит гипсовый бюст Ленина. Марина вдруг вытаскивает из старого портфеля свой красный берет, срывает с Нины зеленую кофту и быстро надевает их на вождя.
«“Ты что делаешь?” — “Ему же холодно, он ведь лысый!”»
Нина чувствует опасность, поэтому она «поспешно раздела вождя и уволокла подружку из комнаты» . Внешне она не поддерживает подругу, не смеется, не помогает. Но эта сцена врезается в память на всю жизнь. Нина испытывает тайную симпатию к Марине, к ее свободе, смелости, отказу подчиняться системе. Сама же Нина выбирает другую стратегию: не отказываться от назначений в школе, не лезть на рожон. Но внутренне она тянется к тем, кто живет иначе. Дружит с ними, запоминает их выходки и спустя десятилетия описывает с теплотой и пониманием.
«И она не знает, кто она» — драма Нины Елиной
Первое слово «еврейка»
Слово «Палестина» Нина услышала еще в детстве, когда вернулась из Одессы в Москву: в гости пришел мальчик на год старше, Юра, и поделился своим знанием о далекой стране, где стоит город Иерусалим и живут евреи. Но это слово было для нее чужим и непонятным. «А вот слова “еврейка” я в Одессе не слышала. В первый раз я его услышала в поезде, чужие девочки пристали ко мне с вопросом: кто я, русская или еврейка. Вопроса я не поняла, но смутно почувствовала, что быть еврейкой нехорошо» .
Судьба самого Юры, мечтавшего о Палестине, оказалась трагичной. Он уехал во Францию, женился на француженке, считал себя французом, пока немцы не напомнили ему, кто он на самом деле. Маска ассимиляции его не спасла.
Дорога страха
Рассказ «Страх. Путешествие из Одессы в Москву» — ключ к пониманию судьбы Нины Елиной. Действие происходит в 1921 году. Отец Генрих с трудом добрался до Одессы, чтобы забрать жену Неху и маленькую Нину. Теперь они вместе едут обратно в Москву. Путь опасен и полон тревог, кругом послевоенная разруха и голод. Но маленькой девочке прежде всего запомнилось, как воспринимали ее внешность случайные попутчики.
«А носишко‑то наш, расейский, прямо в небо смотрит. Дождик в дырочки не попадает?»
Папе Генриху совсем не нравится, что Нина общается с незнакомыми людьми. Мамина реакция отражает ее глубинный, почти животный страх за будущее дочери. Страх настолько сильный, что ей приходит в голову мысль, на первый взгляд дикая, о разлуке с ребенком. Дочь может спастись именно благодаря своей неяркой внешности. Ее никто не вычислит, не ткнет пальцем, не упрекнет в неправильном происхождении.
«“Дочка?” — произнесла она с трудом, как будто ей больно было выговорить это слово, — она такая курносая, голубоглазая… И она не знает, кто она, не выдаст себя» .
В этом эпизоде заключена драма целого поколения. Чтобы спастись, надо затаиться, потерять часть своей личности, ту самую, которая делает человека собой.
Дедушкин мир: невидимое гетто и первая фотография
Описывая фотографию из семейного архива, Нина словно приподнимает завесу над миром, оставшимся в прошлом. Она родилась, когда ни бабушки, ни дедушки уже не было в живых.
На фотографии низкая широкая каменная лестница, ведущая из сада в дом. В центре на стульях сидят дедушка и бабушка, вокруг расположились сыновья и дочери. Старшему сыну лет сорок, младшей дочери, моей маме, четырнадцать. У всех у них серьезные, даже торжественные лица. Еще бы! Отец согласился сфотографироваться. По еврейскому закону, уходящему вглубь тысячелетий, изображение не только Б‑га, но и людей грех… Бабушка в том же году умерла, дедушка, который пережил ее на тринадцать лет, больше не снимался .
Из Волыни в Одессу дедушка с бабушкой перебрались после женитьбы. Дедушка Фишель, как пишет Нина, жил в невидимом гетто. Он знал две дороги: на фабрику, где служил, и в синагогу, где молился.
«И все же совсем не поддаться влиянию большого города было невозможно. Дед оставил бороду и ермолку, но сбрил пейсы, старинный лапсердак заменил черным сюртуком, научился кое‑как говорить и читать по‑русски, хотя делал это неохотно».
Детям дали еврейское воспитание, но их больше интересовали светские науки. Компромисс состоял в том, что при отце они соблюдали еврейские законы, чтобы не оскорблять его чувства. Религия становилась формой, маской, постепенно утрачивая содержание.
Урок на всю жизнь
Мама Неха воплотила мечты многих своих ровесниц, девушек поколения Хаскалы. Неха была свободолюбивым человеком, ходила на театральные постановки, брала уроки латыни у своего жениха Генриха, а потом пренебрегла ранним замужеством и уехала учиться медицине в Италию. Папа Генрих благодаря еще дореволюционному блестящему знанию банковского дела оказался востребованным новыми властями. Тем не менее он закономерно опасался за свою жизнь и каждую ночь ждал ареста. Родители договорились: при Нине о политике не говорить: «Не надо приучать ее к двоедушию. В школе она слышит одно, дома другое <…> пусть она пока будет как все ее сверстники. Подрастет, сама разберется» .
Но даже родители, стремившиеся выжить при тоталитарном режиме, не могли смолчать, когда начались процессы над «врагами народа». Однажды четырнадцатилетняя Нина пришла из школы и рассказала, что на собрании все, и она в их числе, проголосовали за расстрел инженера Рамзина и его «сообщников». И тогда мама нарушила свое правило не говорить о политике и дала почувствовать дочери всю жестокость ее поступка.
Смерть была чем‑то далеким, абстрактным, а тем более смерть людей, которых я никогда не видела. Что мой собственный отец легко мог оказаться на их месте, мне и в голову не приходило. Наше собрание, речи, голосование, все это казалось игрой, и только теперь, остановившись, я вдруг поняла, что это не игра. И мне стало стыдно .
Мать не сказала больше ни слова. Разговор не повторился. Но для Нины тот короткий разговор послужил уроком на всю жизнь. Спустя много лет, в 1953‑м, когда страну потрясло «дело врачей», Неха снова проявила ту же внутреннюю твердость. На работе, где коллеги начали рьяно осуждать новоиспеченных врагов за недоказанные преступления, сказала вслух: «А я в это не верю!» На следующий день уволилась. Нина посвятила этому событию рассказ «Последний день трудовой деятельности» и провела в нем историческую параллель: «Ее действительно никто не тронул, как не трогали ее отца, семидесятилетнего старика, который спокойно отправлялся в одесскую синагогу в самый разгар погромов 1905 года, ибо твердо верил, что если Б‑г не захочет, то и волос не упадет с головы человеческой» .
«Коллега»: двойная маска
Кроме родителей огромное влияние на маленькую Нину оказала тетя Соня, сестра мамы. После погромов 1905 года она спасала еврейских сирот и вывозила за границу. Тетя Соня даже в советское время старалась соблюдать еврейские традиции, рассказывала о них Нине. Но после ее смерти об иудаизме Нине было говорить не с кем. Смутные воспоминания о разговорах с тетей ожили благодаря встрече с коллегой по кафедре Ильей Ратнером. Они вместе слушали пластинку с записью «Коль нидрей» и молитву по тем, кто был убит в фашистских лагерях.
— Я плачу, Илья Маркович, — сказала я, когда отзвучала заупокойная молитва по погибшим в лагерях. — И я всегда плачу, когда слушаю это… — А она, — он опять кивнул в сторону стены, — она этого не понимает и не хочет понять… И вообще все могло быть иначе. Когда мы жили в Лондоне в начале 1920‑х годов, мой отец, он был прекрасный механик… собрался с нами в тогдашнюю Палестину. Но… сосед Шнейдер наговорил отцу, что там черт знает что творится. И отец поверил ему и решил ехать не туда, а в первое в мире пролетарское государство строить социализм. И поехали…
Ратнер даже с женой не мог быть собой. В Нине он увидел человека, тоже, как и он, ведущего двойную жизнь. Маска, надетая с детства, желание быть как все, осталась и во взрослой жизни. Илья был редким исключением. С окружающими ей приходилось быть сдержанной, больше молчать, чем говорить, не выдавать того, что ее тревожит и радует.
Недостойно жить в чужой стране, когда есть своя
Дома на Остоженке Нина была собой. Мама знала настоящую Нину, ту, которая помнит о своих корнях, тайно празднует победу Израиля в Шестидневной войне, тоскует по стране предков. Мама была ее сообщницей, ее антисоветским тылом.
В начале семидесятых годов мама подвела итог их жизни в галуте: «Недостойно жить в чужой стране, когда есть своя» .
И в 1974 году, незадолго до смерти, мать завещала дочери вернуться на родину предков. В Израиль Нина попадет только спустя восемнадцать лет. Не только внешние причины мешали ее отъезду, Нине понадобилось время на перемены внутренние. Главной вехой станет поездка в Батуми в 1981 году. Нина получила письмо из Америки от двоюродного брата Виктора с просьбой отыскать могилу его матери. Нина едет, чтобы сохранить память о своей тете, жене папиного брата Арнольда Евгении Елиной, бежавшей через Батуми из охваченной Гражданской войной России. Тетя бежала с отцом Виктора в том же 1921 году, когда Нине на пути из Одессы в Москву впервые пришлось задуматься о своей национальности. Из Батуми Евгении не удалось уехать, она умерла из‑за внематочной беременности.
В память о ней у Виктора осталась лишь фотография ее могилы.
В поисках Нине помогает Изабелла Победина со своей мамой Аделью. Они знакомятся благодаря общему другу — однокурснику Нины Елиной по ИФЛИ Якову Блинкину. Могила тети была найдена и приведена в порядок. А в процессе завязалось новое знакомство, которому суждено продлиться всю жизнь.
Семья Изабеллы Побединой
Разница в возрасте между Ниной Елиной и Изабеллой Побединой — тридцать лет. Нина родилась в 1916 году, за год до революции, взрослела при Сталине, когда любое неосторожное слово могло стоить жизни. Она находила способы сохранять достоинство даже в самые жестокие времена, не выступать на собраниях против тех, кого клеймили, не участвовать в травле, не доносить. Изабелла Победина принадлежит к первому послевоенному поколению, она родилась в семье военного корреспондента в 1946 году. Времена изменились, и в ситуациях, когда Нина Елина была вынуждена молчать, Изабелла Победина могла позволить себе чаще говорить, что думает. В Грузии, где антисемитизма почти не было, она иногда слышала неприятные замечания в адрес евреев. Как она говорит, «ляпать могли по привычке советской». Однажды коллега пошутил про «специфический еврейский запах». Белла спросила: «И что, от меня тоже пахнет?» — «Ты что, еврейка? Предупреждать надо!» Белла посмотрела на него и сказала: «Не знала, что нужно предупреждать…» Темперамент не давал ей смолчать, своим острым языком она заставляла собеседника покраснеть и устыдиться.
Дедушка и бабушка со стороны отца из Могилева‑Подольского, они сознательно поехали навстречу немцам, как тогда говорили, «за белым хлебушком»: немцы заманивали, обещали сытную жизнь всем, кто признает их власть. Родители отца помнили Первую мировую войну, считали немецких солдат культурными, аккуратными людьми — в отличие от большевиков, лишивших их семью былого благополучия. Они направились в Винницкую область, где их настигла акция 19 августа 1942 года: «В этом Винницком гетто собрались все. Там расстреляли его родителей и 18‑летнюю сестру. У меня только фотография их общая осталась» .
Изабелла увековечила их имена в списке жертв мемориала «Яд ва‑Шем». Другая ветвь семьи с маминой стороны действовала иначе. Еще были свежи воспоминания о погромах: «Когда начинался погром, детей прятали под лавку и мазали сажей лицо, чтобы белизна кожи не выдавала их».
А когда началась Великая Отечественная, бабушка велела мужу взять лошадь с подводой, посадила туда свою восьмидесятилетнюю мать, бросили дом и все, что в нем было, и двинулись на Восток, через всю Украину, прячась от бомбежек, пока не добрались до Краснодара. А там сдали лошадь под расписку, чтобы их не упрекнули в воровстве. «Интересная деталь, правда? Психология советского человека, запуганного советской властью». Так они добрались до Тбилиси, где их встретила дочь с мужем, служившим в Закавказском военном округе.
«Подпольная» вера
Мама Беллы каждую весну начинала перемывать всю посуду, а осенью снова затевала большую уборку, как говорила — «к празднику».
«Я подозреваю, что это в ней были гены, заложенные из дома. Она перемывала посуду к Песаху, к Рош а‑Шана <…> Но думала, что она делает к 1 мая, 7 ноября, понимаете?»
На Песах мама приносила мацу из синагоги, но при этом в доме был и обычный хлеб. Две реальности уживались рядом — советская и, казалось бы, забытая еврейская. Нина Елина в синагогу не ходила даже по праздникам. Но в Батуми в 1981 году решила зайти, чтобы зажечь свечи в память о тете. И неожиданно не смогла ответить на вопрос, почему она не приходит на молитвы в Москве.
Ну что я ему скажу? Что за московской синагогой следят, а я только недавно перестала преподавать в институте? Что я стесняюсь туда идти, не зная идиша? И что вообще мне как‑то неловко?
Эта «неловкость» — следствие той самой маски, надетой много лет назад. В годы войны, в эвакуации Нина встретила беженцев‑евреев из Литвы. Они говорили по‑русски с грубыми ошибками, были слишком непохожи на нее и не признали в ней свою.
«Я еврейка из Москвы». — «Еврейка?» — переспрашивает он. — «А на идиш ви гово́рите?» Нет, на идише я не только не говорю, кроме отдельных слов, похожих на немецкие, я совсем ничего не понимаю… И до какого‑то времени меня это нисколько не смущало, а даже вызывало чувство какого‑то тайного превосходства…«Уехали и даже не попрощались», — с горечью подумала я. А зачем прощаться с чужими людьми, которые говорят на чужом языке, живут в чужой стране чужой непонятной жизнью, хотя и называют себя евреями .
Для беженцев из Литвы, не потерявших связи с верой предков, Нина была скорее москвичкой, чем еврейкой.
В другом своем рассказе, «В синагогах», Нина Елина отмечает в себе «постыдное стремление к мимикрии, весьма свойственное еврейской интеллигенции». Но любопытство и тяга к запретному, конспиративному побеждает страх. И вот по приглашению друга Миши она отправляется на Суккот «туда», как в советское время называли синагогу в Марьиной роще. Изабелла Победина публиковала рассказ отдельно, он не вошел в основной сборник 1997 года. Примечательно, что ей пришлось сделать комментарии для читателей, «маленький алтарь» из оригинального текста Елиной заменить на «шкаф для свитков Торы», «амвон» на «биму». Нина использует христианские термины, потому что всю жизнь жила под влиянием европейской культуры. Нина Елина невольно сравнивает две традиции, зная о чужом богослужении на тот момент больше, чем о традициях собственного набожного дедушки. Тем ценнее ее наблюдение за переменой в себе во время молитвы:
Этот странный народ, обращаясь к Б‑гу, не нуждается в пастыре, постоянном посреднике. Нет мирян и нет духовенства. Поистине перед Б‑гом все равны. В голом молитвенном зале раздается «Алилуйя» и что‑то глубоко запрятанное в моей душе внезапно отзывается… И вдруг, незаметно для самой себя, я крепко сжимаю руки и тихо произношу молитву, которую твержу вот уже десять лет: «Г‑споди! Услышь меня! Дай мне сил выполнить мое предназначение» .
Рассказ написан в 1988 году, когда, казалось бы, Нина Елина уже нашла свое предназначение, имеет множество публикаций, включая престижную серию «Литературные памятники», получила кандидатскую и докторскую степень, ее уважают ученики и коллеги. Она живет одна в просторной квартире на Остоженке, обставленной старинной мебелью, может позволить себе не заниматься бытом, у нее есть все условия, чтобы на пенсии неспешно продолжать писать научные работы.
И все же внешнего благополучия оказывается недостаточно. Она принимает решение уехать в Израиль. О своем желании Нина рассказывает Изабелле Побединой, чья карьера тоже вполне успешна по советским меркам. Изабелла работает инженером‑конструктором и тоже живет в самом центре города, в большой квартире. Несмотря на комфорт привычной жизни, в какой‑то момент она перестала чувствовать себя в Грузии своей.
Перед отъездом в Израиль Белла вместе с другими евреями Батуми боролась за возвращение синагоги, которую советская власть превратила в спортзал (там тренировалась на батуте ее дочь). Они собирались, писали письма, приглашали телевидение. И эта борьба увенчалась успехом, синагогу вернули общине.
Жизнь Нины Елиной и Изабеллы Побединой в Израиле
Нина поселилась в Иерусалиме и быстро нашла себя, опубликовав книгу о Гроссмане и его еврействе, которая имела успех, а затем книгу воспоминаний «О давнем и недавнем». Изабелла Победина вскоре после приезда купила квартиру в Араде и тоже была востребована: она помогала Нине готовить к публикации статьи, обеспечивала техническое сопровождение и верстку для других авторов, и со многими из них у нее сложились очень теплые отношения. Ее дом всегда был открыт для людей со всего мира, она оставляла гостей ночевать и кормила их прекрасными грузинскими блюдами, адаптированными под еврейские законы кашрута. И до сих пор она рада гостям и продолжает готовить публикации к печати. Та самая Белла, которой Нина посвятила стихи: «Не в авторе тут дело, а в уменье милой Беллы», объединила множество людей.
В Израиле: профессиональное признание и перевод элегии
В Израиле Нина Елина посвятила свои научные изыскания еврейской теме. Начав с публикации труда о Гроссмане, она перешла к изучению истории европейского еврейства. Опубликовала несколько статей на эту тему.
После смерти Елиной Белла опубликовала в журнале «Заметки по еврейской истории» труд Елиной с переводом самой поэмы на иврит и предисловием:
В Вавилонском Талмуде (Гитин — Разводы, гл. 58а) мы можем прочесть на иврите историю брата и сестры, попавших в плен после разрушения Храма.
Эта история, вошла в «Иудео‑итальянскую элегию» (плач по Сиону), которая была сочинена на одном из иудео‑итальянских диалектов и записана ивритским шрифтом неизвестным автором на рубеже XII–XIII вв.
Профессор Умберто Кассуто транслитерировал его латиницей.
Доктор филологических наук, специалист по итальянской литературе профессор Н. Елина исследовала жанр «плача» (кина на ивр.) (см. Вестник Еврейского университета №3 (21) 2000, журнал «Преломление», СПб) и перевела элегию на русский язык.
Алина Блитштейн перевела элегию на иврит.
Таким образом, круг замкнулся: история, записанная когда‑то на иврите, вернулась к нам на том же вечно живом иврите, проделав путь в тысячи лет .
Для Елиной перевод и предисловие значили больше, чем академический труд. Это еще одна попытка переосмыслить и перевести на язык поэзии трагедию собственной жизни в изгнании. Многие друзья в Израиле считают вершиной ее творчества именно этот перевод. В нем еврейская душа заговорила в полный голос. В стране предков маска притворства и благополучия оказалась больше не нужна.
О давнем и недавнем
Живя в Израиле, Нина Елина подводит итог своей жизни в жанре беллетристики: она публикует сборник невыдуманных рассказов «О давнем и недавнем», на который откликнулись читатели со всего мира. Стиль Нины Елиной отличается прежде всего честностью в описании себя и других. Но честность не означает бесчувственности, и за описанием неудобных фактов биографии своих одноклассников всегда сквозит сочувствие.
Самый взрослый из наших мальчиков, высокий широкоплечий Вася Миронович, сын известного художника‑графика, бросившего Васину мать, беспомощную дворянскую дочь… Вася рано стал самостоятельным. Жил в интернате, недоедал, зимой ходил в куцем обтрепанном пальто, но был всегда вежлив и обходителен с девочками и потрясал их своими рисунками, а еще больше — умением показывать фокусы.
Через год после публикации процитированной выше повести «Общественное воспитание», вошедшей в сборник «О давнем и недавнем», в марте 1998 года Вася — художник Василий Митурич — написал Нине письмо: «Всех помню и люблю всех их больше, чем тех, кого встречал позже. Значит, все‑таки мы были в ту деспотическую эпоху неплохими людьми, в нас работали гены родителей».
В своем письме Митурич пишет о двух еврейских писателях — Льве Разгоне (которого Нина упоминает в своей книге) и Анатолии Рыбакове (которого он читает в тот момент). И говорит о них главное: «Я считаю их людьми, крепко вросшими в русскую культуру при душу калечащих обстоятельствах и при всем при том не потерявшим в себе еврейство» .
Пересечение культур
Можно ли жить на пересечении двух культур, русской и еврейской, без ущерба для каждой из них? С этой дилеммой Изабелла Победина и Нина Елина сталкиваются в Израиле. Изабелла Победина признается, что грузинский, несмотря на долгие годы жизни в Грузии, ей так и не удалось выучить. У нее было формальное право знать только русский, так как папа работал военным корреспондентом и его могли в любой момент отправить в другую республику Советского Союза. Изабелла считает, что у нее никогда не было способностей к языкам. Тем не менее иврит ей давался удивительно легко.
Но курсы по иудаизму были организованы только для неевреев. Белла Победина принимает необычное решение: будучи алахической еврейкой, после приезда в Израиль она идет на курсы подготовки к гиюру. У нее и у Нины Елиной имелась такая же проблема, что и у приехавших в семидесятых и восьмидесятых: у них не сохранилось фундаментальной традиции, внутри которой жили бабушки и дедушки. Родители им ее не передали.
Примирение с прошлым
Дома у Изабеллы Побединой есть две книги, которые она сверстала для друзей, а не по заказу издательства. В одной из них напечатаны рассказы, не вошедшие в главную книгу Нины Елиной, вторая — сборник воспоминаний о Лее Мушник. Лея стала для Нины самой значимой фигурой после переезда, тем самым настоящим Израилем, который нельзя не полюбить. Через нее она смогла совершить возвращение к своим еврейским корням. Она следовала за Леей в ее духовном пути, подобно ей выбирая из всех течений иудаизма религиозный сионизм.
Благодаря Лее я поняла противоречия израильской жизни, психологическую и идеологическую разнородность людей, приехавших в страну. Но не только в этом и не только в практической поддержке была ее помощь, она одарила меня сердечным участием, которое так нужно каждому человеку. Всегда была готова забыть о своей беде и помнить о твоей. Для меня она воплотила то лучшее, что есть в нашем пестром смешанном народе .
Лее удалось сделать главное для Нины — принять ее во всей сложности, не призывать взрослого человека отказаться от всех достижений жизни в изгнании, а придать им новый смысл после возвращения в страну, развеять сомнения в себе и поверить в свое предназначение. Когда Нина не знала, как издать в Израиле книгу о Гроссмане, Лея пришла и сказала: «“Вот что! Я нашла дешевую типографию, хозяева люди честные, вашу книжку быстро напечатают! Мы сейчас с вами туда поедем”. — “Но я ведь плохо хожу”, — заикнулась было я. “Ничего, вы же не одна поедете, а со мной”. Дальше все произошло так, как она сказала: книжку напечатали быстро и недорого. Она имела успех».
Лея Мушник была вдовой. Ее муж Павел Гольдштейн умер задолго до приезда Нины Елиной и Изабеллы Побединой в Израиль. Гольдштейн родился в 1917 году в Ессентуках. Его отец, скрипач и дирижер, уехал в Китай в 1926 году и не вернулся, позже эмигрировал в Тель‑Авив, а затем в Нью‑Йорк. Павел окончил историко‑филологический факультет Московского пединститута, преподавал, работал с актерами театра Мейерхольда. А в 1938 году он написал письмо Сталину в защиту Мейерхольда. Его арестовали раньше, чем самого Мейерхольда. Семнадцать лет он провел в тюрьмах и лагерях, прошел через камеру смертников, избиения, унижения. Но именно там, в лагере, он встретил глубоко религиозного человека по фамилии Марон, который в корне изменил его жизнь.
Когда я его спрашивал: «Что же мне делать, как вести себя?» — он отвечал, повторяя известные слова Талмуда: «Все предвидено, и свобода дана, и мир судится добром, а не по поступкам (принимается во внимание большинство поступков). В этих страшных условиях советской действительности все прощается в поведении человека. Но если когда‑либо придется тебе попасть на Святую землю, — там ничего не прощается, и там ответственность за поведение иная, и оценка поступкам иная» .
В каждом рассказе Нины сквозит горечь по потере связи с еврейством, но слова Марона, записанные Павлом Гольдштейном, оправдывают вынужденный отход от традиций людей в тоталитарном обществе. Павел, как и многие другие выходцы из Советского Союза, вернулся к вере предков через сионизм, через любовь к своей стране. В то же время он, по словам Леи Мушник, «глубоко разбирался в русской культуре, — ощущал ее не как противоречащую, а как дополняющую его еврейскую сущность, и — как все остальное в мире — подлежащую анализу на основе фундаментальных принципов Торы» .
Нина Елина писала о Павле Гольдштейне в сборнике памяти Леи. Она называла его человеком, который сохранил веру там, где другие ее теряли. А Изабелла Победина подготовила к печати три тома его сочинений: «Мир судится добром», «Точка опоры» и «Дом поэта».
Архив Нины Елиной
После смерти Нины Елиной ее архив — письма, рукописи, фотографии — оказался у Беллы. Она разбирала бумаги, старые фотографии, письма. Что‑то выбрасывала, что‑то сохраняла. А потом обратилась в Национальную библиотеку в Иерусалиме, и частный архив Нины Елиной был передан на хранение. Центральный архив еврейского народа в Иерусалиме теперь хранит память о Нине Елиной, о ее дедушке Фишеле, о ее маме Нехе, о ее дружбе с Мариной Шпет, о ее сомнениях, страхах и, наконец, о ее возвращении.
Судьба Нины Елиной не оборвалась с ее смертью. Благодаря Изабелле Побединой голос Нины продолжает звучать. Сегодня в папках этого архива хранятся фотографии семьи Елиной и всех родственников. Большинство снимков подробно подписаны, по ним можно точно узнать имена и даты. Среди них и то самое фото деда Фишеля, запечатлевшее момент преодоления древнего запрета ради будущего. Есть и письма Нине от выдающихся современников, в том числе академика Дмитрия Лихачева, а также ее диссертация и научные труды. Когда‑то Неха боялась, что ее дочь «не знает, кто она». Но спустя десятилетия, благодаря верности друзей и академической точности архивистов, мы знаем, не только кем была Нина Елина, но и как выглядели те, кто подарил ей жизнь и трудное, но честное право быть собой.
Вместо заключения
Книга Нины Елиной начинается с поезда, с чужого замечания о курносом носике и с материнских слов: «Она не знает, кто она». А заканчивается Израилем, где маска наконец сброшена. Можно перестать притворяться и сказать: я знаю, кто я, и мне больше не надо прятаться.
Изабелла Победина помогла ей в этом, сначала в Батуми, во время поиска могилы тети, потом в Израиле при подготовке текстов к печати. И после смерти — когда собрала и передала материалы в архив. Две женщины, две судьбы, два пути, и заповедь любви к ближнему, которую не смогла вытравить никакая ассимиляция. История совершила полный круг: от «курносой девочки» в вагоне поезда до именной папки в национальном хранилище в самом сердце Иерусалима. Масок больше нет. Но мы помним трагичную историю облачения в маски и счастливую историю избавления от них.
Дорогие читатели, если вы хотите поделиться своими или своих родных мемуарами о советской еврейской жизни и опубликовать на сайте «Земелах», пишите на zemelah@zemelah.online.
Стон Гавриковой площади и чайные китайцы
Гул Большого террора на подмосковных дачах
