Университет: Профессора,

Олег Будницкий: «Движение — всё, а там — что получится»

Беседу ведет Галина Зеленина 2 сентября 2015
Поделиться

Олег Будницкий, историк, профессор Высшей школы экономики, — о тернистом пути к академическому олимпу, о том, каково быть ученым в провинции в период гайдаровских реформ, о прожиточном минимуме научной дисциплины и о том, как получают гранты и когда снисходит вдохновение.

Олег Будницкий на лекции в летней школе по иудаике Центра «Сэфер». Июль 2015

Олег Будницкий на лекции в летней школе по иудаике Центра «Сэфер». Июль 2015

Инструктор по разделу производственной пропаганды

Я окончил пединститут в Ростове‑на‑Дону в 1976 году. Несмотря на мой красный диплом, меня распределили в деревню, работать в школе. Мне не захотелось там сидеть три года, причем потом все равно пришлось бы идти в армию, поскольку у нас не было военной кафедры. И я, поработав еще немного в управлении культуры инструктором по разделу производственной пропаганды в сельской местности, пошел добровольцем в Красную армию. Если бы я представлял, что меня там ждет, я, конечно, предпринял бы все усилия, чтобы туда не попасть. Любимая острота у нас в армии была такая: «Армия — хорошая школа, но лучше пройти ее заочно». Мой тогдашний приятель, здоровый такой парень, волейболист из Харькова, говорил: «Да если бы я знал, что тут такое, то я лучше бы палец себе отрубал». Так что там было нескучно.

Вернувшись из армии, я еще немного поработал в управлении культуры, но тамошний идиотизм даже по советским временам зашкаливал. Ребята все были малопьющие — в том смысле, что сколько ни выпьют, все им мало. Появляться на работе можно было практически когда хочешь, делать было нечего. Я постоянно летал в Питер — у меня там девушка училась, и мне говорили: «Да ты не оформляй “за свой счет”, езжай так». — «А если начальник спросит?» — «Ну мы скажем, что ты вышел». Улетел я в Питер, дня через три звоню — говорят, что все тихо, начальник, правда, спрашивал. «А что надо было?» — «Надо было лампочку в коридоре вкрутить». — «А вы что сказали?» — «А мы сказали, что ты вышел». И ничего, нормально прошло. Наконец мне там стало совсем тоскливо, и я пошел работать в школу.

Я попал в школу № 69, в не самом лучшем районе Ростова, и отработал там два года. Я преподавал историю и обществоведение и был классным руководителем 7 «Г» класса. Кто работал в школе, понимает, что такое «Г» класс: это худший класс в параллели, отстойник, куда собрали самых отпетых. В моем классе трое состояли на учете в милиции: один за пьянство и бродяжничество, один за хранение наркотиков (а это был 1978 год), один за то, что покусал инспектора милиции. С моей точки зрения, покусал совершенно справедливо. Этот Леха играл с пацанами во что‑то на деньги, получил свой выигрыш, и тут прокравшийся в школу инспектор хвать — и честно заработанные отнял. Леха его укусил за руку, деньги выпали из укушенной руки, а Леха был поставлен на учет в детскую комнату милиции. Ну а я его сделал старостой класса, потому что парень был талантливый и неплохо учился. С гордостью могу сказать, что за год я вывел свой «Г» класс на первое место в параллели по всем показателям.

«Я всегда был отличником и все, что надо, мог выучить»

В аспирантуру я поступал дважды. Первый раз — в 1979 году, когда Московский городской пединститут объявил набор в заочную аспирантуру по открытому конкурсу. Ведь попасть в аспирантуру со стороны было практически невозможно, брали по целевому направлению, все места были заранее расписаны. Я приехал туда поступать — и я был не один такой, несколько человек приехали, — и мне сразу сказали, что вообще‑то, мол, нам прислали целевика, что меня очень удивило. Я вообще был тогда глуп и наивен. Я набрал больше всех баллов. Но они взяли целевика, хотя результаты у него были хуже. И я ушел не солоно хлебавши и зарекся иметь дело с официальной наукой. Но для чего‑то время от времени ездил в Москву (у меня родители уже жили в Москве, переехали в 1974 году), ходил в архив, в библиотеку и что‑то такое корябал по истории терроризма, которая меня тогда интересовала.

Спустя ни много ни мало пять лет после первого моего эксперимента с аспирантурой звонят мне родители и говорят, что прочли объявление в «Вечерней Москве»: Институт истории Академии наук объявляет открытый прием в заочную аспирантуру. Я приехал, подал документы — там был конкурс 13 человек на 2 места. Я получил все пятерки благодаря истории КПСС. Принимал экзамен какой‑то безумный человек из Института философии, который всех подряд «резал». У него были длинные седые волосы, он все время курил и был весь в пепле и расхаживал взад‑вперед по комнате. Производил впечатление марксиста 1920‑х годов из Института красной профессуры. Мне попался ХХ съезд, про который я знал все. И когда повестка традиционная была исчерпана — мирное сосуществование, разоблачение культа личности, — он говорит: «А еще какой был вопрос?», предвкушая, что сейчас падет очередная жертва. «А еще, — сказал я, — вопрос об электрификации железных дорог. С докладом выступал Лазарь Моисеевич Каганович». И мужик весь расцвел! Я думаю, он впервые в жизни услышал ответ на этот вопрос. И поставил мне пять баллов, чем потряс всех.

Я писал диссертацию по истории изучения «Народной воли» в конце XIX — начале XX века. Центральным для меня сюжетом была полемика о терроризме. Надо понимать, что в советской науке на какое‑то время народничество было табуировано. После убийства Кирова Сталин сказал: «Если мы на народовольцах будем воспитывать наших людей, мы воспитаем террористов». Потому что на столе у убийцы Кирова Николаева нашли портрет Андрея Желябова. И многие народовольцы отправились туда, где они уже бывали раньше, при царском режиме.

Позже развернулась дискуссия по народничеству. Она шла на разных площадках: в «Вопросах литературы», в «Истории СССР», даже в «Новый мир» выплеснулась. Одни говорили, что это уже упадок революционного движения, другие — что у народовольцев были ошибки, но они вели реальную борьбу… Еще была такая серия «Пламенные революционеры». Для нее почему‑то много писали будущие диссиденты. Подозреваю, что для заработка, но у них неплохо получалось. Войнович написал биографию Веры Фигнер, Трифонов — совершенно блистательное «Нетерпение» об Андрее Желябове, Аксенов — о Красине, а Гладилин так и вовсе о Робеспьере.

Народовольцы были другими, не такими скучными, как большевики. Это было увлекательнее, это было недоизучено. Интересно было, да и все. Любопытство — страшная сила, а удовлетворение любопытства за государственный счет — что может быть прекраснее? Но я‑то удовлетворял свое любопытство за собственный счет, хочу подчеркнуть. За свои деньги ездил в Москву и в Питер — в архивы — и за все это время ни копейки от казны не получил.

Вечный почасовик

Я был вечный почасовик. На постоянную работу меня не брали — по пятому пункту и из‑за беспартийности.

Я ушел из школы в 1980 году. Мне пообещали ставку ассистента на кафедре. Но секретарь парткома сказал, что на кафедре уже три еврея (что было некоторым преувеличением), но в любом случае я оказался лишним. И до 1988 года работал почасовиком в пединституте, подрабатывал на подготовительных курсах и занимался репетиторством. Я очень много работал — бывало, на четырех работах одновременно — и вполне прилично зарабатывал, материально мы жили совершенно нормально. Хотя родители мои были все время в шоке, что я не пристроен, что я непонятно кто. Занятно, что меня такое «подвешенное» состояние не слишком волновало: почему‑то был уверен, что все как‑то образуется.

В сентябре 1988 года меня на улице встречает завкафедрой всеобщей истории и говорит: «Где ты ходишь, тебя все ищут. Ты знаешь, что Гудаков из колхоза в Париж сбежал?» И действительно, этого Гудакова второй раз за сезон отправили в колхоз, он обиделся и удрал в Париж. Как ему это удалось в 1988 году, ума не приложу. И им срочно нужна была замена — читать новейшую историю стран Азии и Африки, причем со следующего дня, и за это меня взяли ассистентом на год. А я к тому моменту читал в своей жизни всё — все периоды всеобщей и отечественной истории, кроме истории Древнего мира и археологии и кроме Азии и Африки, разумеется. Ну, ничего, на следующее утро я преподавал новейшую историю стран Азии и Африки. Я говорю: «Что такое буддизм, вы в курсе? Как, вы не в курсе, что такое буддизм?!» И дальше пошло‑поехало.

С осени 1988‑го я работал ассистентом, а в феврале 1989‑го я защитился — и причем где! В Институте истории СССР Академии наук. А там на кафедре работали люди годами, десятилетиями — и никто из них не защищался. И когда я вернулся из Москвы, я впервые понял, что такое чувствовать спиной ненавидящие взгляды, такие флюиды ненависти от некоторых коллег исходили! Кандидат — это редкая птица там была, докторов на тот момент вообще почти не осталось, и меня уже не могли тронуть. В 1992 году меня направили в докторантуру, в тот же Институт истории, с темой про терроризм. В 1995‑м я стал завкафедрой в Ростове, в 1998‑м защитил докторскую, после чего меня пригласили на работу в Институт истории, и я переехал в Москву.

«Мне понравилось гранты получать»

Я вообще скептик и всегда говорю, что все это еврейское возрождение было связано с деньгами «Джойнта» и «Сохнута» прежде всего.

От еврейского национального движения я был очень далек, никаким сионистом не был, алию делать не собирался. Но еврейской темой я всегда в той или иной степени интересовался, хотя Шолом‑Алейхема и Переца не читал — мне было скучно, а Бабеля я читал не потому, что он еврейский писатель, а потому, что он Бабель. С юности меня занимала история евреев в советский период, а потом евреи в революционном движении — еврейские фамилии просто бросались в глаза, трудно было не заметить. У меня были какие‑то выписки, заметки, наработки — но ничего систематического.

А потом, в начале 1990‑х, в Ростове появился Леонид Прайсман — приехал по линии «Сохнута» читать лекции. Я его потом позвал к себе, мы выпили‑закусили, и он мне предложил заполнить анкету для участия в израильском семинаре по еврейским общинам за пределами черты оседлости, подготовить что‑нибудь по Ростову. Ну, поговорили за коньячком, а потом, казалось бы, все это дело забылось. Интернета нет, даже телефона у меня дома не было. И вдруг весной приходит телеграмма, что, мол, вы включены в число участников семинара, виза в посольстве, билеты в «Джойнте». И тут начались две эпопеи: получение загранпаспорта и выездной визы (это весна 1992 года!) и собственно подготовка доклада. Я пошел в архив, стал искать, что же тут вообще было. И нарыл материалы по 1917–1919 годам. И меня самого очень удивило, что некоторые евреи активно поддерживали антибольшевистские движения, конкретно — Добровольческую армию, и деньгами, и личным участием.

Так я попал в Израиль. И когда я вышел из самолета в старом Бен‑Гурионе, у меня было два ощущения. Одно конкретно‑историческое: «Так, — думаю, — ну, Сухуми». А второе — такое мистическое ощущение, что дома. Было довольно сильно, даже не ожидал от себя.

Участники семинара проф. Альтшулера у президента Израиля. В центре президент Израиля Хаим Герцог, Мордехай Альтшулер (крайний слева), Олег Будницкий (6‑й слева во 2‑м ряду в очках и со «шкиперской» бородкой), Виктор Кельнер (5‑й слева в 1‑м ряду). Иерусалим. 1992

Участники семинара проф. Альтшулера у президента Израиля. В центре президент Израиля Хаим Герцог, Мордехай Альтшулер (крайний слева), Олег Будницкий (6‑й слева во 2‑м ряду в очках и со «шкиперской» бородкой), Виктор Кельнер (5‑й слева в 1‑м ряду). Иерусалим. 1992

Это была моя первая заграничная поездка. Я никогда раньше не жил в нормальной гостинице, ничего такого. К тому же это было время гайдаровских реформ, и как бы благословенны они ни были в долгосрочной перс­пективе, хлебали мы полной ложкой. Помню обсуждения в прессе, что же будет при свободном рынке: вот сейчас мясо стоит 2 руб. в магазине, но его нет, а на рынке — есть, по 6 руб., но это дорого. А что будет при рыночной экономике — ну будет стоить 4 руб., ну 5, но не 100 же! И вот 2 января 1992 года я захожу в магазин на углу, где никогда в жизни не было мяса. И вижу: лежит мясо. И стоит 100 руб. А в Израиле на гостиничном завтраке: Б‑же мой, йогурты! Розовая селедка! Сейчас уже смотреть не могу на эту розовую селедку. Нам выдавали деньги на автобус, но мы, конечно, экономили и шлепали пешком, по Яффо, выбирая теневую сторону.

Это был семинар профессора Мордехая Альтшулера. Мой доклад на семинаре возымел некоторый эффект. Ведь все знали, что белые — погромщики, а тут выясняется, что были евреи, которые поначалу финансировали белых. То есть это был свежий материал и свежие идеи, хотя бы такая простая мысль: с чего некоторым евреям — состоятельным, укорененным — поддерживать большевиков? Мордехаю это очень понравилось, текст немедленно перевели на английский и в том же году издали, и я попал в обойму. Меня и в следующем году пригласили, и в следующем, хотя уже было не положено, но Альтшулер, как мне передали, сказал: «Меня не интересует, сколько раз Будницкий будет на семинаре, — меня интересует уровень семинара». Я был страшно горд.

Обложка монографии Олега Будницкого «Russian Jews between the Reds and the Whites» (University of Pennsylvania Press, 2012)

Обложка монографии Олега Будницкого «Russian Jews between the Reds and the Whites» (University of Pennsylvania Press, 2012)

Так и пошло: то один доклад, то другой. Мне понравилось гранты получать. Я наполучал кучу всяких грантов. Втянулся. И в итоге из всех этих еврейских штудий родилась книжка «Российские евреи между красными и белыми». Книжку отрецензировали две дюжины заграничных изданий, и не только академические журналы — в газетах были рецензии. Это на книгу на русском языке, да еще объемом 500 с лишним страниц! Книгу презентовали на Франкфуртской книжной ярмарке, во «Франкфуртер альгемайне цайтунг» — это самая читаемая немецкая газета — рецензия вышла на полосу! Потом «Российские евреи» на английском вышли, в престижнейшем издательстве «University of Pennsylvania Press». Это уже было похоже на успех.

«Психиатр этажом ниже»

Свой первый американский грант я получил в 1994 году. Это был грант от [footnote text=’Американский совет по международным исследованиям и обменам, основанный в 1968 году ведущими университетами США с целью администрирования обменных программ с Советским Союзом и Восточной Европой.’]IREX[/footnote] на академический год в Стэнфорде. Мой проект назывался «Терроризм в России: между реформой и революцией». Теперь я, будучи экспертом разных фондов, понимаю, что этот проект был просто обречен на то, чтобы получить грант. Сама техническая процедура подачи заявки в то время была целой эпопеей. Наконец отправил заявку и жду. А телефона у нас не было. Оставил телефон приятельницы. Через какое‑то время она говорит: «Звонила какая‑то американка. Я поняла только “Oleg Vitalyevich” и “stipend”. Оставила телефон». Я пошел перезванивать. Да, говорят, вы выиграли open competition. Что еще, — думаю, — за open competition? Я подавал на грант! «Простите, — говорю, — а вы вообще какая организация?» Дело в том, что я в то же самое время еще в Фонд Сороса подавал и не знал, с кем собственно разговариваю. На том конце повисла пауза, вероятно, думали, с какими же идиотами приходится иметь дело. Дальше надо было назвать желаемое место стажировки. Я говорю: first choice — Hoover Institution, second choice — Stanford University. Она заржала и говорит: «В одно из этих мест вы попадете». А я был тогда дикий и не знал, что Гуверовский институт находится в Стэнфорде. Потом надо было выбрать срок стажировки — три или восемь месяцев. Тут мне надо было посоветоваться с двумя людьми: с ректором и с женой. Пошел к ректору, он на удивление легко согласился. Иду к жене. Она работает в медицинском центре, она завотделением, у нее колоссальный консультативный прием — просто толпы. Я пытаюсь пробраться к ней в кабинет — мне орут: «Ты куда лезешь, тут очередь!..» — «Но я не больной — я муж!» — «Да знаем мы, какой ты муж!» Все‑таки пробился. Жена сидит с какой‑то старушенцией, недовольно так спрашивает: «Ну чего тебе? Ты что, не видишь, что у меня пациент?» Я говорю: «Ты знаешь, у нас проблема». — «Что, холодную воду тоже отключили?» — «Не, проблема другого рода: мне в Америку на три месяца ехать или на восемь?» Она говорит: «Психиатр этажом ниже». Я говорю: «Ну хорошо, я пойду тогда с ней проконсультируюсь». В общем, по­ехал на восемь, сидел в Гуверовском архиве с утра до закрытия, привез оттуда 40 кг ксерокопий. Потом пошли публикации. Во всех видах: статьи, сборники документов, монографии. Вошло в привычку. Расписался. К моменту крушения советской власти у меня было три статьи. А за последующие четверть века у меня вышли три сотни публикаций.

Олег Будницкий с директором Гуверовского архива Энн ван Камп. Позади — вот они, сокровища в коробках. 1995

Олег Будницкий с директором Гуверовского архива Энн ван Камп. Позади — вот они, сокровища в коробках. 1995

«Наука без денег не функционирует»

Я стоял до некоторой степени у истоков «второго издания» российской иудаики, на моих глазах это все происходило. Разница между тогда и сейчас, конечно, гигантская. Поначалу это была любительщина, массовый призыв сантехников в науку, краеведение, пусть отчасти и полезное. А за это время что‑то вполне реальное появилось. Но я бы сказал, что это индивидуальное, штучное дело. Есть Центр библеистики и иудаики в РГГУ, есть кафедра иудаики в МГУ, очень симпатичный исследовательский центр работает при Еврейском музее, есть «Сэфер» как некая зонтичная структура, есть в Питере сильные исследователи, но в целом как было, так и есть: иудаика не институционализирована по‑настоящему. Нет такой научной специальности, нет диссертационного совета, практически нет научной периодики. А не бывает научной дисциплины без периодики.

Центр российского и восточноевропейского еврейства, который я возглавлял и который благополучно почил в бозе за отсутствием финансирования, был попыткой создать нечто системное. Там была впервые система грантов — независимых и по гамбургскому счету, была система поддержки книгоиздания, были конференции — реально международные, куда отбирали не по принципу призыва колхозников‑ударников, а по принципу академического уровня. Эта система принесла определенную пользу, но реально она существовала всего лет 5–6. Потом деньги закончились.

Наука без денег не функционирует. Особенно гуманитарная. Если в точных и естественных науках ученые создают продаваемые продукты, то в гуманитарной сфере — что продашь? Есть академические институты, университеты, кафедры — это институции, они финансируются, у них есть определенный бюджет. И есть журналы.

На мой взгляд, надо, чтобы академическое сообщество, занимающееся иудаикой, как‑то сорганизовалось, может быть, провело переговоры с министерством, мол, ребята, у нас тут есть евреи, история евреев — важная часть истории нашей страны, должна быть научная специальность, совет, и в бюджете министерства должны быть какие‑то вещи предусмотрены. В окружающем мире иудаика финансируется как за счет госбюджета, так и за счет — по большей части — частных пожертвований. Но в этом случае имеет смысл говорить о некоем endowment’e, чтобы можно было планировать хотя бы лет на 10–15 вперед: к примеру, издание такого‑то журнала обеспечено или аспирантские стипендии. Я это много лет уже говорю, на самом деле.

Вообще же относительно планирования будущего я скорее берштейнианец: движение — всё, а там — что получится, посмотрим.

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Недельная глава «Мецора». Существует ли лашон тов, то есть доброречие?

На взгляд Рамбама, доброречие предписано заповедью «люби ближнего, как самого себя». Согласно «Авот», это один из способов «воспитать многих учеников». Созидательная мощь лашон тов колоссальна — она ничуть не уступает разрушительной мощи лашон а‑ра! Видеть хорошие стороны людей и говорить им об этом — способ помочь их достоинствам реализоваться, выпестовать личностный рост ближних.

Союз обрезания: чья ответственность, когда совершать и что делать взрослым

В начале девяностых в синагоге в Марьиной Роще, тогда еще маленькой и деревянной, ежедневно можно было наблюдать такую картину: во дворе стоял небольшой вагончик‑времянка, в который заходили мальчики и мужчины самого разного возраста. В вагончике же, с редкими перерывами на сигарету и перекус, конвейерным методом работал моѓель, вводивший в завет праотца Авраѓама советских евреев, в основном будущих репатриантов в Израиль. Подобную картину можно было наблюдать и в других местах.

Союз обрезания: все, что сотворено, требует работы

Мир изначально не сотворен совершенным — наоборот, он требует от человека определенной работы для улучшения. А обрезание, соответственно, является одним из примеров такой работы. Согласно еврейской традиции, человек делает мир лучше, исполняя заповеди и делая добрые дела. Обрезание же — единственная заповедь, которая пребывает с ним все время, где бы он ни находился.