«Но никакое оружие, выкованное для войны с тобою,

не принесет успеха, и всякий язык,

который станет судиться с тобою,

будет тобой обличен»!

Афтара недельной главы «Реэ»

Миснагиды — противники хасидизма — Белоруссии и Литвы частенько затевали публичные диспуты, пытаясь доказать ошибочность нового учения. И хоть Алтер Ребе уклонялся от личного участия в спорах, он каждый раз отправлял к миснагидам одного из старых хасидов.

Как‑то раз Алтер Ребе попросил реб Пинхаса Ройзеса поехать в Могилев и принять участие в дискуссии.

— Зачем зря тратить время? — тяжело вздохнул хасид. — У миснагдим шея жесткая, что твое железо, — ничего не желают воспринимать! Сколько раз я уже ездил на такие диспуты, душу изливал, всем сердцем пытался объяснить правду, да все без толку. Набычатся и талдычат свое как заведенные.

— А если я дам тебе «взятку», — улыбнулся Алтер Ребе, — тогда поедешь?

— Если ребе прикажет, я поеду без всякой взятки, — ответил реб Пинхас. — Только когда уже ребе снимет с меня ярмо этих бессмысленных споров?

— Давай, Пинхас, я расскажу тебе историю, случившуюся со мной много лет назад, — сказал Алтер Ребе. — Она‑то и послужит «взяткой».

Реб Пинхас замолк и навострил уши. Услышать историю про ребе да еще из его собственных уст — ого! — ради этого хасид готов отправиться к черту на кулички, не то что в Могилев.

— Когда я жил в Межериче и учился у Ребе Дов‑Бера, Великого Магида, в самом начале одной из суббот пришли ко мне девять его ближайших учеников. Стоит назвать их имена: рабби Шмелке, в будущем ребе из Никольсбурга и его брат рабби Пинхас, рабби Нохум, в будущем ребе из Чернобыля, рабби Лейви‑Ицхок, в будущем ребе из Бердичева, рабби Зеэв, в будущем ребе из Житомира, святые братья Элимелех и Зуся, рабби Лейб Коэн и рабби Шлойме, в будущем ребе из Карлина. Я был самым младшим из них и привык смотреть на моих старших друзей с почтением и нежностью.

А пришли они ко мне вот по какому поводу. Перед субботой рабби Лейви‑Ицхок, который в то время уже был раввином в Пинске, получил письмо из дому. Миснагиды в этом городе совсем закусили удила и не давали никакого покоя ни семье раввина, ни хасидам Пинска.

«Нет больше сил молча сносить оскорбления и нападки, — говорилось в письме. — Наше терпение подошло к концу».

Мои товарищи решили прочитать его учителю во время вечерней трапезы. Поскольку за столом в доме Магида собирались только самые близкие ученики, они хотели, чтобы я заранее познакомился с письмом и не был удивлен необычным ходом трапезы.

Так мы и поступили. Рабби Лейви‑Ицхок прочитал письмо, и взоры всех присутствующих обратились на Магида. Но тот продолжал молча восседать во главе стола, и казалось, не замечал ничего вокруг себя.

Назавтра, во время дневной трапезы, рабби Лейви‑Ицхок снова прочитал письмо, и снова Магид сделал вид, будто не слышит. Когда он таким же образом повел себя во время третьей трапезы, сомнения рассеялись: учитель намеренно не обращал на нас внимания.

После исхода субботы девять ближайших учеников собрались на совет.

— По всей видимости, — решили они, — Магид намекает на то, что мы должны исправить положение собственными силами. Поэтому сегодня же ночью нужно перевернуть чашу, обратить херем — отлучение, — которое миснагдим объявили хасидам, на их же головы.

Для такого действия требовался миньян, поэтому без меня ничего не получалось, ведь пригласить постороннего было немыслимо. Зная мое почтение к учителю, мои товарищи понимали, что я не стану ничего делать без его одобрения. А молчание Магида можно было расценить как несогласие.

— Сделаем так, — предложил рабби Шмелке, — спросим Шнеура‑Залмана, можно ли, с точки зрения закона, совершить подобное действие. Когда он ответит, что можно, пригласим его принять участие. Он не сможет не прийти: если Тора разрешает, почему он отказывается?

Так и получилось, и мне пришлось принять участие. Я не буду объяснять, что именно мы сделали. В третьем часу ночи мы вернулись в дом Магида и стали укладываться спать. Мое место было на лавке возле печи, но, в отличие от товарищей, я никак не мог заснуть и все рассматривал багряный зев поддувала.

«То, что мы содеяли, не могло пройти бесследно, — думал я. — И учитель, несомненно, это почувствовал. И, несомненно, нас ожидают новости. Хорошие или плохие, скоро или спустя какое‑то время? С кем, где и как?»

Эти вопросы мучили меня, не давая заснуть. Вдруг тишину, царившую в доме, нарушил стук костылей. Последние полгода у Магида сильно болели ноги, и он не мог передвигаться без поддержки. Стук приближался, и я поспешно закрыл глаза, притворившись спящим. Веки я оставил чуть приоткрытыми и мог видеть, что происходит вокруг.

Учитель вошел в комнату, держа в руке зажженную свечу. Подойдя к лавке, на которой я лежал, он поднес ее к моему лицу. Я поспешно зажмурился.

— О Владыка мира, — голосом, полным удивления, произнес Магид. — Разве можно представить, что этот маленький еврей станет главой хасидов Белоруссии и Литвы?!

От звуков его голоса все проснулись, повскакали с мест, быстро омыли руки и выстроились перед учителем.

— Дети мои, что вы наделали? — спросил Магид, и необычность его тона поразила нас в самое сердце.

— Учитель, — ответил рабби Лейви‑Ицхок, — невозможно больше терпеть нападки миснагидов, поэтому мы сделали то‑то и то‑то.

Магид несколько минут молчал, скорбно разглядывая нас.

— Знайте же, — наконец произнес он, — сегодня ночью вы лишились главы.

И каждому стало понятно, что наше действие подписало смертный приговор учителю.

— Но кое‑чего вы все‑таки добились, — продолжил Магид. — На Небесах решено, что в спорах между хасидами и их противниками побеждать будут хасиды.

В том же году Магид покинул этот мир. Но решение Небес продолжает действовать. Поэтому, — завершил Алтер Ребе свой рассказ, — тебе нечего расстраиваться из‑за диспута в Могилеве. Магид обещал, что ты победишь.