Университет: Литературные штудии,

Гертруд из Кенигсберга

Виктор Шапиро 16 июля 2015
Поделиться

Что вдруг Гертруд Маркс? Причину интереса к этой даме нужно объяснить. В Калининграде, где пишется статья, среди интеллигентной общественности есть такое обыкновение чтить память выдающихся персоналий многовековой истории города, также известного как Кенигсберг. Среди культовых фигур наряду с И. Кантом и Э. Т. А. Гофманом числится еще и Агнес Мигель — выдающаяся немецкая поэтесса, которая провела в Кенигсберге большую часть жизнь от рождения до эвакуации в 1945 году, знаменитая, между прочим, активным участием в национал‑социалистической общественной жизни и одой «К Фюреру». Меня очень огорчало, что стихи Агнес Мигель переводил калининградский поэт Сэм Хаимович Симкин, причем переводил слабо. Зато мне всегда было приятно видеть среди имен, которыми славен Кенигсберг, звучные еврейские фамилии: философа Соломона Маймона, писателя Авраама Мапу, композитора Эдуарда Бирнбаума, математика Германа Минковского, философа Ханны Арендт.

Георг и Гертруд Маркс 1870–1880‑е

Георг и Гертруд Маркс 1870–1880‑е

И вот однажды, просматривая в иерусалимском Центральном архиве истории еврейского народа номера «Кенигсбергской еврейской общинной газеты», я обратил внимание на имя Гертруд Маркс. Ее стихи публиковались на первой полосе почти каждого номера газеты, выходившей ежемесячно с осени 1924 до конца 1937 года, и это были уже посмертные публикации. Еврейская община столицы Восточной Пруссии славилась своей открытостью и либерализмом. В главной — Новой — синагоге Кенигсберга был установлен орган, что, как принято сейчас говорить, «оскорбляло религиозные чувства» ортодоксальных евреев. Казалось бы: что такого в органе? А вот, например, то, что игравший на нем оберкантор либеральной Синагогальной общины Кенигсберга Эдуард Бирнбаум женился на немке лютеранского вероисповедания и лютеранином стал их сын, известный немецкий журналист Иммануэль Бирнбаум. В Кенигсберге, считавшемся вторым после Берлина центром Хаскалы — еврейского Просвещения, последователями Моисея Мендельсона был издан первый номер журнала «А‑Меасеф» — первого светского печатного издания на иврите, так что российский Калининград — родина современного языка Государства Израиль. И вот, оказывается, в Кенигсберге была еврейская поэтесса Гертруд Маркс. Так кто она? И, задаваясь вторым гамлетовским вопросом, что нам Гертруда?

Прежде всего интересно, насколько ценно ее поэтическое наследие с художественной точки зрения. Нравились ли ее стихи немецкому читателю? С одной стороны, несколько изданий стихов — пожизненных и посмертных, в Кенигсберге и в Берлине, регулярные публикации в еврейской общинной газете Кенигсберга. С другой — почти полное забвение: о Гертруд Маркс практически ничего нет в интернете, ее имя не упоминается в персональных указателях, посвященных еврейству Кенигсберга, хотя в них многократно фигурирует ее муж — один из лидеров еврейского сообщества города. Может, в его авторитете и причина многочисленных публикаций?

Гертруд Голда Симон родилась в Дюссельдорфе в 1851 году. От своих родителей, давших ей и еврейское, и немецкое имя, она усвоила горячую приверженность еврейским религиозным и немецким культурным ценностям. Отец читал ей стихи Шиллера, мать занималась с ней музыкой, разучивала маленькие прелюдии Баха — все как положено в интеллигентной еврейской семье. Таково было еврейство Германии, усвоившее уроки Моисея Мендельсона, призывавшего соплеменников выйти из тесного мира гетто в большой мир Гете, стать полноправными жителями европейского культурного дома, оставаясь при это иудеями, верными религии предков. В 1871 году, в неполные двадцать лет, Гертруд Симон выходит замуж за энергичного финансиста, тоже носившего европейское и еврейское имена, — Георга Шимшона Маркса. Он был старше ее на восемь лет. Гертруд, уже теперь Маркс, переезжает к мужу в Кельн, затем они вместе перебираются в Эльберфельд и, наконец, в 1886 году обосновываются в Кенигсберге, куда их приводит развивающийся семейный бизнес — в Кенигсберге Георг Маркс становится совладельцем банкирского дома «Вдова Симон и сыновья». К тому времени у Гертруд и Георга уже восемь детей. Всего же у супругов Маркс их было двенадцать, из которых один мальчик умер, не достигнув года, а первая дочь, Кетти, умерла в возрасте двадцати лет.

Дети Гертруд и Георга Маркс. 1892

Дети Гертруд и Георга Маркс. 1892

Муж Гертруд — банкир Георг Маркс, один из крупнейших предпринимателей Кенигсберга, — был владельцем и совладельцем банков, директором местного отделения «Дойче банка», учредителем многих предприятий в Восточной Пруссии. По свидетельству современников, Георг Маркс был глубоко религиозным евреем: ежедневно уделял время изучению Торы, соблюдал шабат и посты. Приехав в Кенигсберг, он с единомышленниками основал ортодоксальную общину «Адас Исроэл», отдельную от либеральной Синагогальной общины Кенигсберга. Дом семейства Маркс стоял на улице Вайдендамм, на берегу реки Прегель, недалеко от «Нойе шул» — большой Новой синагоги. Здесь был еврейский квартал: перейдя мостик, можно было попасть на улицу Синагогенштрассе, где находились «Адас Исроэл» — синагога Георга Шимшона Маркса, а немного дальше «Алте шул» — Старая синагога, за углом была еще «Полнише шул» — ортодоксальная синагога русских и польских евреев, а дальше через дорогу — «хасидская молельня», где собирались хабадники. Банкир Маркс был фигурой, значимой для всей общины. Он много жертвовал на богоугодные дела, общинные благотворительные институты, помогал больным и жертвам погромов в России. В Вильнюсе

Синагога общины «Адас Исроэл»

Синагога общины «Адас Исроэл»

он основал сиротский приют, который носил имя его жены. «Две личности необычайного формата: он бессловесно являл собой пример, она беспримерно владела словом, так излучали они горячую любовь и подлинное еврейство», — писала «Кенигсбергская еврейская общинная газета» в декабре 1928 года, в первую годовщину смерти Георга Маркса, пережившего супругу на 11 лет. Кончина поэтессы была безвременной и досадной: отличавшаяся отменным здоровьем и ранее почти не болевшая женщина скончалась от пищевого отравления в 1916 году.

Многочисленные потомки Марксов расселились по всему миру, среди них были замечательные личности — например, Александр Маркс, видный американский историк и библиограф, Мозес Маркс — берлинский издатель и типограф.

Итак, Гертруд Маркс прожила хоть и не очень долгую, но достойную и насыщенную жизнь, в полной мере реализовав себя как эшет хаиль — жена и мать, хранительница домашнего очага и наставница своих детей. Помимо этого она находила время и силы для сочинения стихов. Что представляет собой поэтическое наследие Гертруд Маркс? Это несколько поэтических сборников. Кроме напечатанных в Кенигсберге небольших подарочных изданий к юбилею мужа и бриллиантовой свадьбе родителей при жизни поэтессы в 1907 году в Берлине вышла книга «Стихи». В 1919‑м там же выходит еще один, уже посмертный объемистый сборник поэтессы «Еврейские стихи». Книга вышла в «Jüdische Verlag» — «Еврейском издательстве», основанном философом Мартином Бубером для выпуска еврейской литературы на немецком языке. Оно просуществовало с 1902 по 1937 год и сыграло важную роль в процессе, который сам Бубер называл «еврейским ренессансом». Составителем сборника была Берта Бадт‑Штраусс, известная немецко‑еврейская писательница и журналистка, увлекавшаяся феминизмом, сионизмом и даже ортодоксальным иудаизмом. Она принадлежала к основанному Мартином Бубером «еврейскому ренессансу», который был не столько движением, сколько кругом участников с довольно широким диапазоном целей и интересов, объединенных, однако, глубинным стремлением усилить еврейскую культурную идентификацию. Берта Бадт была давно увлечена темой вклада женщин в еврейскую историю, и объектами ее писательского и редакторского интереса уже становились немецкие пишущие дамы еврейского происхождения. На этот раз выбор пал на совершенно неизвестную литературной общественности слагательницу стихов. Не совсем понятно даже, как столичная литераторша познакомилась с творчеством далекой от поэтической богемы почтенной кенигсбергской домохозяйки. Но как бы то ни было, Берта Бадт разглядела в Гертруд Маркс настоящую «еврейскую еврейку», автора аутентичной современной иудейской поэзии на немецком языке. В предисловии к сборнику она сравнивает автора со знаменитой основоположницей женской прозы на идише, жившей на рубеже XVII–XVIII веков:

 

Когда Давид Кауфман выпустил в свет воспоминания Глюкель из Гамельна, хранившиеся столетия до того под спудом, он по праву полагал, что эта жизненная картина еврейской женской судьбы, редкая в еврейском письменном наследии, где вся частная жизнь робко отступала перед вечными идеями общинности, не должна быть сокрыта для позднейших поколений. С тем же правом мы сегодня хотели бы представить общественности стихи Гертруд Маркс. Это благословенная жизнь новой Глюкель из Гамельна, которая говорит нам: вот одна из тех матерей во Израиле, которые гарантируют вечность нашего народа. Но эта жизнь обращается к нам не скупыми и скромными словами старой Глюкель, которая полными забот ночами описывала свой быт, чтобы превозмочь свою боль. В неистощимых полнозвучных аккордах поэтессы каждый день и каждый час ее многодеятельной жизни преображается в гармонию.

 

Для Берты Бадт было очень важно подчеркнуть сочетание религиозности кенигсбергской поэтессы, горячей ее приверженности традициям предков с открытостью различным веяниям эпохи модерна, толерантностью к разным верам и взглядам. Особо акцентировано в предисловии то, как тяжело и близко к сердцу воспринимала Гертруд Маркс события Первой мировой войны, невзгоды, выпавшие на долю ее немецкого отечества и ее народа, разделенного линией фронта.

 

Попробуем полистать поэтические сборники Гертруд Маркс. Начнем с книги 1907 года. Ее разделы дают представление о тематическом диапазоне: радость матери, горе матери, любовь, вера, весна, лето, осень, зима, разные стихотворения, житейские мудрости, сентенции. Это очень ясные, классически стройные стихи. Возможно, они немного отставали от модных в начале ХХ века формалистических и метафорических исканий, но традиционным стихосложением Гертруд Маркс владела мастерски. Ее стихи рассудочны, это декламационная лирика, поэтесса часто пользуется риторическими приемами — анафорой, эпифорой и т. п. Стихи очень ритмичны и музыкальны. Сегодня похоже пишут некоторые барды. Я подозреваю, что в свое время тексты Гертруд Маркс были материалом для домашнего романсирования. И, что существенно, ее стихи понятны читателю, для которого немецкий язык не родной, их не очень трудно переводить. Таковы, кстати говоря, стихи Гейне, пользовавшиеся в XIX веке широчайшей популярностью у русской образованной публики. С кем из знаменитых русских авторов сравнить стилистику и поэтику Гертруды Маркс? Если бы она писала по‑русски, мы отнесли бы ее к «тютчевской» школе. Пожалуй, наиболее близкая аналогия — поздний Самуил Маршак. У них и общая тема была — родительское горе (у Маршака умер сын‑студент), и похожий жанр — назидательные философские миниатюры: у Маркс «сентенции», у Маршака «лирические эпиграммы».

Теперь откроем «Еврейские стихи». Разделы: молитвы, Б‑г и мир, посланничество Израиля, еврейская юность, время праздников, из наших дней, образы мира. На мой вкус, этим «еврейским стихам» свойственен избыток проповеднического пафоса, но недостает «идишкайта». Но таковы были эмансипированные немецкие евреи — они следовали советской поговорке «тише идиш — дальше будешь» еще задолго до ее появления. Пожалуй, собрав под одной обложкой «идеологически выдержанные» опусы, составительница несколько исказила подлинный образ лирической героини, заострила ее менторские черты, повысив в сборнике концентрацию пафосности и назидательности, оставив за его пределами очень милую пейзажную и психологическую лирику. И тем не менее, надо полагать, это была «очень нужная и своевременная книга» для тех, кто работал с детьми в немецких еврейских общинах, — в сборнике можно найти подходящие стихи для декламации на еврейском празднике или торжественной церемонии. Я даже думаю, что некоторые стихи, свободные от иудейских подробностей, гласящие о Б‑ге вообще, могли бы звучать и в нееврейской обстановке. Центральная, многократно повторяемая идея религиозной лирики Гертруд Маркс — особое предназначение народа Израиля, несущего сквозь тысячелетия страданий послание Всевышнего миру, верность детей Яакова завету с Всевышним, упование на Всевышнего. Поэтесса неплохо владеет немецкой философской лексикой, умело вплетает ученые слова и абстрактные понятия в ткань поэтической речи. При этом в ее стихах, увы, практически нет ивритских вкраплений — в отличие от того же Гейне, который позволял себе такого рода макаронизмы в своих «еврейских балладах».

Гертруд Маркс

Гертруд Маркс

Но когда Гертруд Маркс упоминает о какой‑то детали из еврейской традиции, ей удается небольшим штрихом нарисовать очень емкую картину. Например, мы отчетливо видим еврейский сидур, когда автор нам напоминает, что пиют «Адон олам» находится на первых страницах книги, в конце утренней молитвы. Или другой пример: стихотворение к очередной годовщине смерти дочери начинается строкой «возложение цветов запрещено», и за этой строчкой, напоминающей об особенностях еврейских традиций скорби, целая живописная жанровая миниатюра. Владение искусством детали очень украшает эти стихи в сочетании со сдержанностью эмоций и камерностью образов.

Гертруд Маркс коснулась и актуальной для ее времени дискуссии о женской эмансипации. В стихотворении «Одной модернистке» («An eine Moderne») она обращается к некоей «лирической собеседнице», бросая упрек в том, что, вознося женщину на престол, борясь за свободу, та идет неверным путем, растрачивая данный Всевышним поэтический дар, в то время как истинное сокровище женщины — скромность. Впрочем, в других стихах, говоря об избранничестве еврейского народа и о начертанном ему одному пути, поэтесса проявляла толерантность, не забывала подчеркнуть право всех прочих избирать свою дорогу. Например, стихотворение «Будь терпимым» начинается так: «Каждый пусть следует своим путем, воспринятым от Б‑га». Или такая сентенция из другого стихотворения, признающая право всех народов на свое постижение Всевышнего: «Каждый называет Его на своем языке, ведущем к Первоначалу». А в одном ироничном опусе Гертруд Маркс так описывает плюрализм взглядов: «Один бьет в тамбурин, другой дудит на флейте, один любит танцовщиц, другой поклонник Гете» — и, перечисляя полярные вкусы, из‑за которых люди готовы драться, констатирует, что вопрос о правоте одного или другого остается открытым.

Можно предположить, каковы причины забвения кенигсбергской поэтессы. Во‑первых, она жила вне немецкого литераторского сообщества — в отличие от той же Агнес Мигель. Во‑вторых, ее творческие искания лежали вне модных веяний начала ХХ века — в отличие от представительницы немецкого экспрессионизма Эльзе Ласкер‑Шюлер с ее «еврейскими балладами». В‑третьих, после мирной кончины поэтессы довольно скоро наступили времена, когда все еврейское вычищалось из немецкой культуры, но потом, когда в Германии вспоминали о поэтах‑евреях, внимание было обращено на более трагические фигуры, как, скажем, погибшая в Освенциме Гертруд Кольмар.

Но место в истории еврейской и мировой литературы Гертруд Маркс обеспечила себе не только стихами. И даже не столько. Она, увы, не дожила до того дня 1919 года, когда ее дочь Эстер вышла замуж за молодого литератора Шмиля‑Йосефа Чачкеса. Георг Маркс противился этому браку, считая местечкового еврея с Украины недостаточно респектабельным женихом. Мог ли старый банкир предвидеть, что со временем израильскую банкноту в 50 шекелей будет украшать портрет зятя — крупнейшего израильского писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе Шмуэля Агнона?

Adon olam

Im ersten Abschnitt des Gebetbuchs steht es,

Als letzte Zeile unsres Frühgebetes,

Die kurze, schlichte Strophe des Gedichts:

„Der Herr ist mit mir, und ich fürchte nichts.“

 

Wie oft war dieses Wort in meinem Munde

Fuer mein Gemüt schon eine Segenskunde.

Ich fühlte einen Strahl des ew‘gen Lichts.

„Der Herr ist mit mir, und ich fürchte nichts.“

 

Ich habe Leib und Seele ihm empfohlen,

Und nimmer blieb der letzte Schluss verhehlen,

Ich hab’s empfunden, und die Lippe spricht’s:

«Der Herr ist mit mir, und ich fürchte nichts.“

 

Was soll ich führchten, wenn ich Gott vertraue

Und auf die Weisheit des Allmächt‘gen baue,

Was kann mir fehlen, und woran gebricht‘s:

„Der Herr ist mit mir, und ich fürchte nichts“

Адон олам

Передо мной молитвенник открытый,
И, в завершенье утренней молитвы,
Чеканный, краткий стих слетает с уст:
«Г‑сподь со мной, и я не устрашусь!»

И если днем молитву шепчут губы,
Душа томится трепетом сугубым,
И я произношу в избытке чувств:
«Г‑сподь со мной, и я не устрашусь!»

Идя ко сну без колебаний, смело
Ему вверяю душу я и тело,
Недугов и тревог тяжелый груз —
«Г‑сподь со мной, и я не устрашусь!»

Ему я верю. Что мне страх, коль скоро
Мне мудрость Всемогущего — опора.
Чего не достает мне? Чем прельщусь?
«Г‑сподь со мной, и я не устрашусь!»

 

*  *  *

Ein jeder nenne Ihn in seine Sprache,

Die ihn zu ihrem ersten Anfang führt.

Der Himmel spiegelt sich in truehber Lache,

Wie in dem Bachlein, hell und unberührt.

Der Hochste spricht in Worten und in Taten,

In Krieg und Frieden, und in Scmerz und Lust.

Aus Ernten redet er, wie aus den Saaten,

Und jeder target Ihn in eignen Brust.

Uns aber hat Er eignen Weg gewiesen,

Der durch Jahrtausende des Kummers ging.

Und dennoch wird am hochsten Er gepriesen

In unserm Volk, das seinem Wort empfing.

 

*  *  *

На каждом языке есть Это Имя —
Название Начала бытия.
Так небо отразилось и в трясине,
И в чистых водах мелкого ручья.
Начало можно Словом звать и Делом,
Войной и Миром, Небом и Землей,
Зерном и Колоском, Душой и Телом…
Оно в груди у каждого свое.
А мы к Нему свой путь особый ищем —
Дорогой слез, сквозь много сотен лет.
И потому зовет Его Всевышним
Народ наш, заключивший с Ним завет.

 

Zu den drei wochen

Der Templ Salomos ward wild zerstört,

Das Gotteshaus ward freventlich vernichtet.

Den Tempeldienst, der unserem Gott gehört,

Hat zweimal Feindes Hand zugrund gerichtet.

 

Allein der Geist, der rein und unberührt,

Den Jharen widerstand und jedem Feindes,

Ist’s, der das Davidvolk noch immer führt

In glanzentblößter, gleubiger Gemeinde.

 

Und Davids Lieder gelten heute noch

Und Solomos erhab‘ne Weishetslehren.

Und Jacobs Enkel tragen still das Joch,

Der alten Pflicht, den einz‘gen Gott zu ehren.

 

Und ob sie irrend straucheln hier und dort,

Und ob sie auch in ew‘gen Streit verzogen.

Sie pflegen treu das alte Gotteswort,

Sie müssen eine ew‘ge Bottschaft tragen.

 

К тем трем неделям

Храм Соломона варварски сожжен,
Бессмысленно Дом Б‑га уничтожен,
Рукой враждебной дважды прекращен
Был строгий чин служенья в Храме Б‑жьем.

Лишь непоколебимый, чистый дух,
Напор врагов и времени отринув,
Ведет сынов Давида, как одну,
Свет истины несущую, общину.
Им днесь псалмы Давидовы слышны,
И мудрость Соломона с ними ныне,
И терпеливо Якова сыны
Блюдут свой долг пред Г‑сподом Единым.

И даже спотыкаясь там и тут,
Погрязшие то в спорах, то в сомненьях,
Они, как прежде, слово Б‑жье чтут,
Неся в веках свое предназначенье.

 

*  *  *

Gott, der Herr, der Israel erschuf,

Von den Völkern sich zu unterscheiden,

Ließ es im erhabensten Beruf

Um sein göttlich Priesterleben leiden.

Denn Er hat sein Priestervolk zerstreut,

Alle Erdenlender zu durchwandern,

Und so lebt‘s, gepriesen und gescheut,

Nach Jahrtausenden noch unter andern.

Leib und Seele hält es ängstlich rein,

Innersten Zusammenhang erschauend

Und in blutiger Verfolgung Pein

Nur allein auf den Allmächt‘gen bauend.

Seine echte Sabbatweihe trägt

Dieses alte Volk durch alle Lande,

Und die Stunde, der Erlösung schlägt

Spät dem langsam reisden Verstande.

Denn in Chaos, das der Völkerkrieg

Wild verbreitet auf der ganzen Erde,

Bahnt das Licht sich einen neuen Sieg

Und der Höchste spriecht ein neuen „Werde“.

 

*  *  *

Б‑г Г‑сподь, Он выбрал Исраэль
Отличаться от других народов
И, в священной участи своей
Свет неся, велел терпеть невзгоды.
Ибо Свой народ рассеял Он
Странствовать по многим странам света,
Чтоб, среди других превознесен,
Жил на протяжении столетий.
Плоть и душу в чистоте держал,
Внутреннюю связь их сознавая,
И навет кровавый отражал,
Только лишь на Б‑га уповая.
Нес субботы святость тот народ
По дорогам своего изгнанья,
Веря, что спасенья час пробьет,
Что не тщетно было ожиданье.
И сквозь хаос мировой войны,
Дико разгулявшейся повсюду,
Проблески спасения видны,
И Всевышний скажет вновь: «Да будет!..»

 

*  *  *

Aus der Tiefe ruhfen wir zu Dir,

Und Du schauest Deines Volkes Leiden,

Herr auf Deine Huld vertrauen wir,

Du allein wirst unser Los entscheiden.

Breite Deine milde Vaterhand

Über all die tapfern Heldensohne,

Über das bedrote deutsche Land

Bei dem Klange deine Schofartöne.

Nicht um armes mänschliches Verdienst,

Nur um Deines hell‘ges Names willen,

Las dem Volke, dem du einst erschienst,

Deines Trostes süße Labe quillen.

 

*  *  *

Мы к Тебе взываем из глубин,
И стенанье наше Ты услышишь.
Над судьбою властен Ты один,
Милости мы ждем, Отец Всевышний.
Мягкою десницею своей
Под звучанье Твоего шофара
Защити героев‑сыновей
И немецкий край в огне пожара.
Но не ради всех заслуг людских,
Имени Святого только ради,
Дай народу, что Твой свет постиг,
Утешенья Твоего усладу.

 

*  *  *

Lasset jedes seines Weges ziеhen,

Nach der Art, die er von Gott empfangen,

An dem Stab, der ihm von Gott verlien,

Wird er auch von seinem Ziel gelangen.

Irrtum ist des Menschen erblich Teil,

Erst durch Irren kommt er zum Erkennen.

Um den Weg zu seiner Seele Heil

Dankerfüllt den Weg zu Gott zu nennen.

 

*  *  *

Каждый пусть идет своей дорогой,
Так, как Провидение велело.
И предел, положенный от Б‑га,
Станет для него заветной целью.
Заблуждаться средь людей не ново,
Но заблудший может стать пророком,
Чтобы путь к душевному здоровью
Благодарно звать дорогой к Б‑гу.

 

*  *  *

Der einer schlägt das Tamburin,

Der andre blast die Flöte.

Der eine liebt die Tänzerin,

Der andre schwärmt für Goethe.

Der eine singt fürs Publikum,

Der andre für die Sterne.

Der eine liebt nur Altertum,

Der andre das Moderne.

Und jeder kämpft für sein Geschlecht,

Sien Hassen und sein Lieben…

Wer hat nun unrecht oder recht,

Die Frage ist geblieben.

 

*  *  *

Один колотит в тамбурин,
Другой стоит с фаготом.
Один — любитель балерин,
Другой — поклонник Гёте.
Один для публики поет,
Другой — для звезд небесных.
Один лишь древность признает,
Другой — плоды прогресса.
Один с другим за вкус и нрав
Сойтись готовы в битве.
И кто там прав, а кто не прав —
Вопрос, увы, открытый.

 

*  *  *

Alles liegt in guter Ruh

Stille herrscht in Haus.

Tu die müden Augen zu

Lösch dein Lämpchen aus.

 

Morgen kommt ein neuer Tag,

Der dein Schaffen will,

Weiss nicht, was er bringen mag,

Harre fromm und still.

 

Stärke dich in sanften Ruh,

Gott beschützt das Haus,

Tu die müden Augen zu

Lösch dein Lämpchen aus.

 

*  *  *

Тихо в дом пришел покой,

Все у нас в порядке.

Отдохни, глаза закрой,

Погаси лампадку.

 

Будет новый день с утра

Ждать твоих забот,

Нам смиренно ждать пора,

Что он принесет.

 

Б‑гом посланный покой

Даст нам сил в достатке.

Отдохни, глаза закрой,

Погаси лампадку.

 

*  *  *

In einen kleinen verborgenen Fach

In meines Schreibtisch Tiefe

Bewahr’ ich gebunden, der Reihe nach,

Ein Bündel alter Briefe.

 

Ich nehm‘ Sie hin und wieder zur Hand

In stillen Mußestunden,

Sie Sind mit einen verblichenen Band

Von hellem Grün umwunden.

 

Ich habe nur flüchtig hineingesehn

Und einen Brief durchflogen,

Da füllte ich meine Jugend erstehn

Aus den vergilbten Bogen.

 

Ich las so manches herzsinnige Wort

Und dachte ganz verwundert,

Nun dauert die alte Liebe fort

Über ein Drittel Jahrhundert

 

*  *  *

В тумбочке письменного стола,
В укромном ящичке снизу
Глубоко под бумагами я берегла
Стопочку старых писем.

Я в руки их брала иногда,
На досуге, в часы покоя,
Связочку с выцветшей за года
Светло‑зеленой тесьмою.

На беглый почерк кидала взгляд,
И сразу, с первой строчки
Юность моя оживала опять
На пожелтевшем листочке.

Не чудо ли? — отзвук сердечных слов
Издалека, как эхо…
Все длится давняя та любовь
Более трети века.

 

*  *  *

Was hat mir nur den Schlaf gestört,

Die ganze lange Nacht?

Ich hab’ ein kleines Lied gehört,

Da bin ich aufgewacht.

Ein Lied, das mir in Traum erscholl

Aus fernen Jugendzeit,

So wehmutreich, so sehnsuchtsvoll

Und voller Innigkeit.

Die alte liebe Weise spann

Sich lange Stunde fort.

Ich lag und sann ‑ die Zeit verrann

Verklungen Lied und Wort.

 

*  *  *

Что потревожило мой сон

В томительной ночи?

Напев знакомый слышу ‑ он

Навязчиво звучит.

Напев, что юности, в мечтах

Мне навевал печаль,

Тоскливо так и грустно так,

Так искренне звучал.

Прогнал напев забвение прочь,

За часом час летел…

Я с грустью думала всю ночь,

Что песне есть предел

 

STERNBLUMEN

Mir sind die Sterne zu weit,

Ob sie auch herrlich im Dunkel

Glänzen in Lichten Gefunkel

Immer zu nächtlicher Zeit.

Ich hab’ die Blumen so gern,

Muß ich auch mühsam mich bücken,

Um Mir die holden zu pflücken,

Strahlt doch aus jeder ein Stern.

 

Цветы‑звезды

Звезды сияют в ночи,

Царственно блещут во мраке

Светят сиянием ярким

Но далеки их лучи.

Мне же милее цветы:

Нужно всего лишь нагнуться,

Чтоб до цветка дотянуться,

Как до небесной звезды.

 

ROSEN

Die Rosenblätter fallen

Hernieder Stück, um Stück,

Und leiser Düfte Wallen

Hält jeder Blatt zurück.

Es ziehen stumme Schwäne

Den weiten Teich entlang

Auf Blatt sinkt eine Träne,

Der Duft ist Schwanensang

 

Розы

Красу свою роняет

Душистый мой цветок.

Но запах сохраняет

Летящий лепесток.

Бесшумно, бессловесно ‑

Так лебеди летят,

И лебединой песней

Несется аромат.

 

*  *  *

Herbstes Nebel wallen,

Dürre Blätter fallen

Rings von Baum und Strauch.

Schwere Wolken ziehen,

Düstre Melodien

Singt der Sturmeshauch.

 

In dem Wogenbrande

Am bewegten Strande

Hebt sich’s hochgeschäumt,

Wirbelnd heult und stöhnt es,

Und im Brausen dröhnt es:

„Nun ist ausgeträumt!“

 

Lenz und Sommer wichen

Wochen, die verstrichen,

Kehren nimmermehr.

Welle stirbt im Sande,

Und das Haus am Strande

Wird nun öd und leer.

 

*  *  *

Пасмурно и мглисто,

Бронзовые листья

Падают, кружась.

Нависают тучи

И мотив тягучий

Ветер петь горазд.

 

На пустынном пляже,

Как пожар куражась,

Буйствует волна.

Набегает пена

И ворчит с шипеньем:

«Дальше тишина!»

 

Быстро пролетели

Теплые недели,

И остыл песок.

Шелест волн холодных…

Наш прибрежный домик

Пуст и одинок.

 

*  *  *

Süß Erinnern, dass wir hütten

Als ein unvergänglich Gut,

Bringt uns immer neue Blueten,

Immer neuen Lebensmut.

 

Alles, was man still und einsam

Leiden muß, das quält und drückt,

Aber was man treu gemeinsam

Durchgerungen, das beglückt.

 

Und so klingen meine Lieder

Dir am späten Lebenstag

Noch der Jugend Weisen wieder,

Frülings Nactigallenschlag.

 

*  *  *

Память дней младого счастья,
Как на черный день запас,
Согревает нас в ненастье,
Укрепляет в трудный час.

Тяжело терпеть невзгоды
В одиночестве своем,
Но отраду мы находим
В том, что пройдено вдвоем.
И пою я песню эту
Для тебя на склоне дней,
Помня, как в часы рассвета
Пел весною соловей.

 

*  *  *

Der junge Lenz mit einen seinen Wonnen,

Der ewig unerschöpfte Liederbronnen,

Er lockt auch mich mit seinem Zauberstab,

Mit Worte will mein Fühlen sich beleben,

Doch all die Zärtliche gedanken schweben

Nur immer wieder um das teure Grab.

 

Am Schluß des Jahres soll in wenig Tagen

Darüber ein granites Dänkmahl ragen,

Das diese arme Ruhestätte ziert,

Ein kalte Stein, als letzte Liebesgabe

Errichtet auf, ach, so Frieden Grabe,

Damit sich‘s in der Menge nicht verliert.

 

Dem strengen Schnitter ist kein Halt gebohten,

Und Grab auf Grab erschloß sich einem Toten

Und Hügel ward dem Hügel angereiht.

So Ungezählte ruhen schon daneben,

Ein einzig Jahr beschliest so fiele Leben,

Doch zum Verschmerzen ist es kurze Zeit

 

*  *  *

Весна младая, все ее цветенье —
Источник неизбывный вдохновенья —
Манит меня, как чародея взмах.
Стремятся в слове выразиться чувства,
Но все ж души моей порывы рвутся
Туда, где упокоен милый прах.

Уж скоро год тому наступит ровно,
И памятник гранитный установлен,
Венчающий последний тот приют.
Последний дар любви — холодный камень,
Воздвигнутый над гробом, ах, столь ранним,
Среди других он не заброшен тут.

Суровый жнец — ему заказан отдых:
Могилы открывает он для мертвых,
И что ни день, то новый бугорок.
Как много их, покой вблизи нашедших,
За этот год безвременно ушедших!
Но, чтобы боль унять, год — малый срок.

 

*  *  *

Ob in der Heimat, ob in Feindesland,

Und was uns auch, und wie uns auch geschah,

Allüberall sind wir in Gottes Hand,

Und Gottes Hilfe ist uns immer nah.

 

*  *  *

На родине мы, или вдалеке

И что бы с нами ни было, и как ‑

Везде и всюду в Б‑жьей мы руке,

И Б‑жья помощь нам всегда близка.

 

*  *  *

Was menschlich ist, das muß sich überleben,

Denn alles Irdische hat seine Zeit,

Allein der Geist des Herrn muß sich erhebeh,

Und Zeugnis finden in der Ewigkeit

 

*  *  *

Дано живому жить пока живется,

Предел свой на земле земному есть.

И лишь один дух Б‑жий вознесется,

Чтоб в вечности свидетельство обресть.

 

*  *  *

Als beste Zweig der Medizin

Erkennt sich in der Praxis,

Um allen Übeln zu entfliehen

Die weise Prophylaxis.

 

*  *  *

Из многих лекарских наук,

Доказано на практике,

Верней всего лечить недуг

Разумной профилактикой

 

*  *  *

Dichten heißt, die Gegensätze

Durch die Phantasie bereinen,

Daß des Lebens höchste Schätze

Unterm Blick erreichbar scheinen!

 

Dichten heißt, die Worte binden,

Bis sie Melodien tragen

Und das innerste Empfinden

Singend jubeln oder klagen!

 

Dichten heißt, der Sehnsucht Schwingen

Untern tiefsten Wünschen leihen,

Bis sie Fernes nahe bringen

Und das Künft’ge prophezeien!

 

Dichten heisst, dem heil’gen Ahnen

Höchster Liebe Worte geben,

Bis sich uns die Wege bahnen,

Einend zwischen Tod und Leben!

 

*  *  *

Сочинительство — забава:
Рифмовать в мечтах контрасты
И фантазией заставить
Пережить минуты счастья.

Сочинительство — искусство
Так слова составить вместе,
Чтобы внутреннее чувство
В мир ворвалось звучной песней.

Сочинительство — уменье
Воспарить на крыльях грусти,
Сблизить то, что в отдаленье,
И провидеть день грядущий.

Сочинительство — посланье
Из столетия в столетье,
Путь, проложенный словами.
Между смертью и бессмертьем.

Перевод стихотворений [author]Виктора Шапиро[/author]

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

«Места эти освобождены месяц тому назад, и все здесь надрывает сердце…»

Судьбы участников переписки сложились по‑разному. Виктория Мальт после войны работала редактором отдела детского вещания Радиокомитета, была автором детских книг. Когда Леонид Коган служил в политотделе 1‑й ударной армии, она трудилась медсестрой в госпитале рядом с Белорусским вокзалом. Леонид Коган прошел всю войну, выжил и связал свою дальнейшую жизнь с философией. Он преподавал историю философии в Военной академии им. М. В. Фрунзе, был сотрудником Института философии РАН.

Дензнаки для гетто

В июне 1940 года в Лодзинском гетто ввели специальные денежные знаки номиналом от 50 пфеннингов до 100 марок. На одной стороне этих купюр были изображены переплетенные звезды Давида, на другой — менора. Некоторые надписи также были обведены звездами Давида, разделенными колючей проволокой. На всех купюрах стояла подпись Мордехая‑Хаима Румковского, фигуры противоречивой — председателя юденрата гетто; население гетто называло их «румки».