Университет: Конспект,

Девиантность как предмет и как призма

Галина Зеленина 25 ноября 2015
Поделиться

В октябре с. г. в Иерусалиме состоялась конференция, соорганизованная Институтом иудаики Еврейского университета в Иерусалиме и Центром библеистики и иудаики Российского государственного гуманитарного университета и посвященная еврейскому традиционному и модерному дискурсу о сексуальной девиантности и внешним представлениям о еврейских особенностях в этой сфере: «Социально порицаемые сексуальные практики и [footnote text=’Программа конференции. ‘]евреи[/footnote]».

«Лехаим» попробовал связать резюме почти двух десятков докладов, прозвучавших за два дня конференции, — докладов библеистов и кумранистов, искусствоведов и филологов, медиевистов и архивистов — в единый нарратив о метаморфозах темы сексуальной девиантности в пространстве еврейской истории и культуры.

 

Основа основ — Библия — называет блудницами всех, кто был замечен в прелюбодеянии, то есть нарушении сексуальных запретов, а не только женщин, занимавшихся проституцией, на которых как раз эти запреты не распространялись. Прелюбодеяние, к каковому приравнивалась также приверженность чужому культу, сурово осуждалось, в то время как к «профессионалкам» отношение было если не благосклонным, то вполне терпимым (Леонид Дрейер). Один из самых известных примеров последних — это блудница Рахав в Иерихоне, оказавшая услугу еврейским разведчикам и за это пощаженная при последующей резне: «Только Рахав‑блудница пусть останется в живых».

Образ Рахав занимал как христианских и еврейских экзегетов, так и художников, причем последние иллюстрировали, скорее, не библейский текст, а комментарий. И в христианском, и в еврейском искусстве заметен конфликт между желанием использовать в гомилетических целях фигуру именно блудницы и желанием обелить ее с самого начала. В византийском искусстве, так же как и в богословии, сформировалось два образа Рахав: буквальный — Рахав‑блудница и символический — Рахав‑церковь, иконографически представленные изображениями Рахав в окне своего дома (мотив «женщина в окне») и Рахав рядом с базиликой. В еврейском искусстве Рахав как таковая отсутствует — изображается лишь ее дом в Иерихоне, визуализируемом как лабиринт, и веревка — путеводная нить. Если христианские художники сохраняют хотя бы намек на род занятий Рахав, то в еврейском искусстве не только от этих занятий, но и от самой женщины не остается и следа: есть только ее дом, приглашающий зрителя войти в Иерихон, а веревка, с помощью которой лазутчики вышли из города, становится входом для зрителя (Дильшат Харман).

Для литературы Кумрана также важен образ блудницы — центральный образ в одном из кумранских гимнов (4Q184). Архетип демонической женщины, обитающей в преисподней, через литературные аллюзии на книгу Притч и использование темы блудницы/чужой жены отсылает к конкретным историческим событиям. Параллели между этим гимном и кумранским толкованием на книгу пророка Наума (4Q169) позволяют предположить, что в гимне критикуется фарисейское учение, а прототипом демонической блудницы является царица Саломея‑Александра, приблизившая фарисеев ко двору (Наталья Киреева).

В иудео‑эллинистической литературе одной из центральных тем становится критика гомосексуальности. Библейский жесткий, но краткий запрет на мужские гомосексуальные отношения в эллинистическом иудаизме ставится в один ряд с осуждением прелюбодеяния и другими заповедями Декалога. Большая часть иудео‑греческих источников обвиняет язычников в однополых связях, увязывая их с идолопоклонством и грядущей моральной деградацией. Апостол Павел, черпая материал из апокрифического сочинения «Премудрость Соломона», использует и развивает этот иудео‑эллинистический стереотип в описании нравственного состояния современного ему нееврейского общества (Михаэль [footnote text=’Статью М. Туваля «Гомосексуальность в иудео‑греческой литературе и в аутентичных посланиях Апостола Павла» читайте в следующем номере «Лехаима».’]Туваль[/footnote]).

Мудрецов Талмуда также немало интересовала сексуальная девиантность. Изучение темы блуда (в частности, анализ известной истории о р. Эльазаре б. Дурдайе, Авода зара, 17) позволяет обнаружить сложную систему соотнесений и противопоставлений, порождающую наслоение метафор. Образ блудницы оказывается амбивалентным; при определенных обстоятельствах занятие Торой может квалифицироваться как блуд, а отступничество — подтолкнуть к обретению звания «рабби» (Ури Гершович).

Еврейских экзегетов, работавших в ином жанре, — каббалистов лурианской школы — занимал, среди прочего, вопрос о лишении библейских героинь девственности. Мотив автодефлорации в танахических преданиях и в жизни Б‑жественных эманаций прослеживается в сочинениях Аризаля и комментариях на книгу «Зоар» р. Ицхака Айзика из Комарно (Эстер Яглом).

Обращаясь к внешнему дискурсу о евреях, в данном случае — о марранах, крещеных евреях Пиренейского полуострова, мы видим, что им щедро атрибуировалась сексуальная распущенность и девиантность: в инквизиционных следственных материалах фигурируют обвинения в проституции, прелюбодеяниях, терпимом отношении к блуду и содомии. Намеки на гомосексуальные предпочтения часто встречаются также в сатирической придворной поэзии, большинство авторов которой были марранами, а антииудейские трактаты XVII века, когда никаких иудеев в Испании уже давно не было, инкриминируют им содомию как «след дьявола». Разумеется, проституция, внебрачные связи и гомосексуальность были в какой‑то мере присущи пиренейским марранам, как любым другим людям, но такая интерпретация представляется недостаточной. Помимо адекватного или гиперболизированного отражения реальности испанские источники содержат идею корреляции религиозной или расовой и сексуальной девиантности: распущенность и содомия предстают как грех, ассоциируемый с ересью марранов, или как физиологический дефект, ассоциируемый с их расовым происхождением (Галина Зеленина).

В ту же эпоху в ренессансной Польше общая либерализация нравов не могла не оказывать влияния на еврейскую общину. Столичный Краков лидировал в этом отношении в связи с приездом туда целой группы носителей ренессансных веяний — образованных итальянских евреев в свите новой жены короля Сигизмунда I, миланской принцессы Боны Сфорцы. Польские раввины, как свидетельствует литература респонсов, безуспешно боролись с распущенностью единоверцев. Например, рав Яаков Поляк, ректор знаменитой краковской ешивы и «главный раввин» Польши, явно не рассчитал свои силы, выступив против влиятельного придворного врача королевы Боны Самуэля бар Мешулама с обвинениями во внебрачной связи. Раввин проиграл эту битву за мораль и вынужден был покинуть столицу (Виктория Мочалова).

Немного позже и немного восточнее внебрачные связи появляются в хасидской литературе, впрочем, отнюдь не на первом плане. Прелюбодеяние само по себе не интересует авторов хасидских историй, они не любят обсуждать этот грех и вспоминают о нем преимущественно тогда, когда он ведет к новым грехам и бедствиям, вплоть до эпидемий. Прелюбодеяние играет важную роль в агиографическом нарративе, поскольку, будучи серьезным грехом, провоцирует рассказы о сверхъестественных способностях цадиков и их главном вкладе в нашу жизнь — тикуне, действиях, направленных на гармонизацию миров (Зоя Копельман).

В XIX веке «прекрасная еврейка» — экзотичная и чувственная восточная красавица, влекущая за собой шлейф библейских ассоциаций, — становится дежурным персонажем романтической литературы и искусства (Алина Полонская) и в то же время как таковая, как объект сексуальных устремлений христианина, фигурирует в еврейском фольклоре. Последний содержит вариации на тему истории Мордехая и Эстер. В этих сюжетах присутствуют постоянные действующие лица: владетельная особа, проявляющая особого рода благосклонность к еврейской девушке, сама «жертва», от поведения которой зависит участь всех евреев местечка, отец девушки, всеми силами противящийся ее связи с христианином, и члены кагала, которые стремятся реализовать этот адюльтер во благо общины и чья позиция несет в себе определенные признаки сутенерства. В анекдотическом изводе этого сюжета «умному еврею» с большим трудом удается убедить отца девушки пожертвовать честью дочери ради избавления общины от погрома, а на вопрос «что же дальше?» он сообщает: «Осталось уговорить графа Потоцкого» (Дмитрий Фельдман).

Участники конференции в Иерусалиме

Участники конференции в Иерусалиме

Еврейский рабочий класс выказал больше заботы о моральном облике женщин, чем верхушки кагалов (в фольклорном изображении) или еврейская буржуазия (на практике). В мае 1905 года «моральный крестовый поход» варшавских еврейских рабочих против проституции и «белого рабства» воплотился в реальных действиях, получивших название Alfonsenpogrom — «погром сутенеров» (Александра Якубчак). Идишская литература того времени также не оставалась в стороне от проблемы еврейской торговли «живым товаром»: «человек из Буэнос‑Айреса» Шолом‑Алейхема становится емким символом капитализма, растлевающего всех и вся, персонификацией главной социальной язвы, средоточия пороков эпохи (Валерий Дымшиц).

Еврейское противодействие «белому рабству» и проституции прослеживается и у других крупных писателей от Жаботинского до Багрицкого (Леонид Кацис), и у авторов второго ряда, как, например, петербургский доктор Борис Бентовин, венеролог знаменитой Калинкинской лечебницы, который уделял большое внимание санитарному просвещению и опубликовал, среди прочего, книгу «Торгующие телом. Очерки современной проституции», брошюру «Дети‑проститутки» и очерк «Проституция в освещении русской сцены», где рассмотрел девять пьес, включая горьковскую «На дне» и «Дни нашей жизни» Л. Андреева, а также нашумевшие драмы «В городе» С. Юшкевича и «Б‑г мести» Шолома Аша, представлявшие ситуацию на еврейской улице. Бентовин рассматривал эту драматургию с точки зрения психологической достоверности образов героинь‑проституток и мотиваций их поведения. А еще до знаменитой горьковской пьесы на сцене петербургского театра был поставлен «драматический этюд» Бентовина «Бездна», изображавший сцены в городской больнице, где сестра милосердия помогает падшей девушке встать на путь исправления (Галина Элиасберг).

Как известно, еврейской литературе модерности был свойственен и совсем иной, отнюдь не социально‑обличительный, подход к освещению сексуальных практик, причем подход глубоко укорененный в еврейской традиции. Так, эротические темы в прозе Исаака Бабеля находятся в прямой связи с библейскими и агадическими текстами и в полемических отношениях с христианским образом «кающейся Магдалины», утвердившимся в русской литературе — у Достоевского, Толстого и других (Михаил Вайскопф).

Вновь обращаясь к взгляду извне, мы сталкиваемся с изображением иудаизма как сексуального извращения в творчестве Василия Розанова. Розанов, сакрализовавший любое проявление полового инстинкта, в своих ранних работах обнаруживал в «юдаизме» сакральный гомосексуализм, а в поздних — сакральный онанизм. Это вполне вписывалось в его стратегию «присвоения» еврейской религии — репрезентации себя как единственного «истинного еврея», похищающего «еврейские тайны», а вместе с ними и богоизбранность (Михаил Эдельштейн). Миф о «еврейских сексуальных отклонениях» оказался достаточно жизнестойким и продолжает развиваться в современной российской антисемитской мысли (Николай Омонов).

Выбор сексуальной девиантности как предмета и фильтра исторического и литературоведческого анализа, как кажется, открывает любопытные перспективы. Ведь не просто, как говорят скучные языки, сексуальная девиантность встречается у евреев, как у всех прочих народов, и не просто еврейская девиантность воображается враждебным дискурсом, как воображается она про любых Чужих, но между дискурсом внешним и дискурсом внутренним есть определенные пересечения, которые и легитимируют это исследовательское поле и позволяют ожидать от успехов на нем приращения знания в разных областях иудаики: от талмудической антропологии до иудео‑христианской полемики, от истории еврейской мысли до исследований расизма и геноцида.

 

Публикация подготовлена в рамках проекта Российского научного фонда №15-18-00143

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Сбывшееся благословение. На всю оставшуюся жизнь

Мог ли простой мальчик из местечка, учивший в подполье хасидут и мечтавший о встрече с Ребе, — хотя бы на несколько минут, — представить себе, что он будет редактировать язык его речей, делать его как можно более понятным простым хасидам! Ребе сказал, что прекратил бы говорить свои речи, если бы знал, что он болен?! Большей награды, большего счастья он уже не мог удостоиться.

На их плечах: Сара Рафаэлова

Мнение нашей семьи о событиях в стране определял и формировал отец Шимшон. Будучи глубоко верующим человеком, все обсуждения он завершал словами: «Им (властям) не отпущено много времени. Геула (избавление) близка, мы должны продолжать делать свое дело — служить Б‑гу».

Недельная глава «Эмор». Двоякость еврейского времени

В иудаизме время — незаменимая среда духовно‑религиозной жизни. Но у еврейского понимания времени есть особенность, незаслуженно обойденная вниманием: двоякость, пронизывающая всю его темпоральную структуру... В иудаизме время — нечто и историческое, и природное. Да, звучит неожиданно, парадоксально. Но воистину великолепно, что иудаизм отказывается упрощать богатую многослойность времени: часы тикают, цветок растет, тело дряхлеет, а человеческая мысль проникает все глубже.