Вновь перед нами ноты из архива антиквара и библиографа Игоря Горбатова Начало цикла материалов см.: Лехаим. 2026. № 5. : американское издание, выпущенное около 1918 года.

«Ойфн припечек» (идиш אויפ’ן פריפעטשיק), или «Дер алефбейс», как ее называли поначалу, — песня, полная парадоксов. Авторская — и при этом «народная». Нееврейская по форме — но одна из самых узнаваемых еврейских песен. Простая — и в то же время способная вместить множество смыслов.

Автор этой песни — Марк Варшавский, юрист по профессии и сочинитель по призванию. Он родился в 1848 году в Одессе. Жил в Киеве, имел скромную практику и едва сводил концы с концами. Как вспоминал Шолом‑Алейхем, он был острословом, душой общества, сочинял экспромты и куплеты. А еще писал песни на идише — и слова, и музыку, — которые исполнял в кругу друзей, на праздниках и вечеринках.

Прослышав о талантливом авторе, сочиняющем на «жаргоне» (идише), Шолом‑Алейхем выразил горячее желание с ним познакомиться. Вот как сам он описывает эту встречу, состоявшуюся в 1890 году: «И вот несколько дней прошло — привели ко мне этого голубчика. За пятьдесят лет, невысокого роста, с близорукими, но смеющимися и многое говорящими глазами, хорошо сложен, носит поношенный сюртук с немного потертыми локтями и старомодный галстук, быстрая походка, приятный голос и зычный смех — таков портрет Варшавского.

Гость не заставил себя долго упрашивать, сел к фортепиано и принялся, сам себе аккомпанируя, петь свои замечательные песни, в которых было столько юмора и столько чувства, да еще и таким чудесным, задушевным голосом, что я просто кинулся его целовать:

— Злодей! Отчего же вы не опубликуете эти песни? Если бы я не знал, что это ваши собственные, то мог бы поклясться, что слышал их когда‑то от своей мамы! Столько народности было в словах этих песен и столько простоты в их мелодиях!» Цит. по: Френкель А. Полемика Ю. Энгеля с М. Варшавским и Шолом‑Алейхемом (1901) / Подготовка текста, перевод с идиша и примечания А. Френкеля // Из истории еврейской музыки в России. Вып. 3. СПб., 2015. С. 284–335.

Варшавский отнекивался, он не считал свое творчество чем‑то особенным, сочинял между делом. Но Шолом‑Алейхем сумел его уговорить. Работа закипела: «Он диктовал мне текст, а одному музыканту — ноты» Там же. .

В 1901 году на средства киевской еврейской общественности был издан сборник «Идише фолькслидер» («Еврейские народные песни») с нотным приложением. Обе части открывались песней «Дер алефбейс».

Этот сборник стал поводом для оживленной полемики. Юлий Энгель, композитор и исследователь еврейской музыки, яростно раскритиковал Варшавского на страницах журнала «Восход» — влиятельного еврейского издания, выходившего в Петербурге в конце XIX — начале XX века.

Энгель заявил: песни Варшавского не вправе называться народными, они только что сочинены, «не пришли от еврейского народа и не вошли еще в народ». Кроме того, и музыку Варшавского нельзя назвать еврейской: она написана не в восточном ладу и втиснута в привычный европейский шаблон — вальсов, полек, мазурок. «Грубейшее насилие», — резюмировал Энгель, как если бы «почтенного хасида в белых чулках заставить плясать венский вальс».

Вскоре поиски «еврейского» в музыке приобрели еще более радикальный характер: члены Петербургского общества еврейской народной музыки стали говорить о ладах как о «музыкальных генах» еврейской культуры, которые необходимо выявить и сохранить.

Варшавский и Шолом‑Алейхем не остались в долгу. Завязался обмен хлесткими открытыми письмами. Подробности этой полемики можно найти в упомянутой работе Александра Френкеля, где собрана и переведена вся переписка: и сдержанное, достойное письмо Варшавского, и глубокие (под маской шутовства) ответы Шолом‑Алейхема, и ядовитые реплики Энгеля.

Шолом‑Алейхем отвечает Энгелю с иронией: можно сколько угодно рассуждать на «ангельском языке» про дорийские лады и прочие премудрости, но народ и без этого знает, что ему петь. «Песнопения — это ведь дело еврейское», — добавляет он с лукавством, дескать, в трех вещах евреи знатоки: вине, пении и бриллиантах.

Может ли читатель с ходу припомнить хотя бы одну мелодию Энгеля или его коллег из Петербургского общества еврейской народной музыки? А «Ойфн припечек» напоет? То‑то же.

Вернемся к изданию 1901 года. Тираж разошелся, и песни Варшавского, как предрекал Шолом‑Алейхем, стали знамениты. В предисловии ко второму, посмертному изданию в 1914 году Шолом‑Алейхем писал: «По всей стране почти не найти было еврейского дома, в котором не пели бы “Алефбейс”».

Чем же «Ойфн припечек» так откликнулся? Почему слушателей пленяла песня про хедер, который, как мы знаем из множества воспоминаний, в реальности был отсталым и жестоким? Современники писали о «массовом избиении невинных», вспоминали книп, пач, зец — щипки, пощечины, удары, составлявшие, извините за каламбур, алефбейс педагогических средств меламеда.

Про ужасы хедера все знали, его яростно критиковали — но и боялись потерять, ведь он оставался главным механизмом передачи традиции.

Именно в этой двойственной точке — между критикой и страхом утраты — возникает «Ойфн припечек».

Для Варшавского хедер — уже часть уходящей эпохи. Песня с ее простой, трогательной мелодией создает теплый образ: очаг, учитель, мир букв. Это не описание реальности, а ее приподнятая, одухотворенная версия. В тот момент, когда привычный уклад уже начинал шататься, песня давала убежище, возможность вернуться к понятному миру, где есть опора и смысл.

Вскоре «Ойфн припечек» начинает звучать и по другую сторону океана — в среде недавних еврейских иммигрантов, пытающихся заново построить свою жизнь. Его поют и играют в бедных переполненных квартирах Ист‑Сайда — на пианино, купленных в рассрочку.

И это не случайно. Для еврейских иммигрантов в Америке идишская песня была не просто развлечением, а способом осмыслить новую реальность и себя в ней, выразить общее переживание и превратить его в коллективную память.

В одних песнях Америка предстает как фар идн a ган‑эйдн (для евреев райский сад) — почти что новая обетованная земля, где нет гонений, где евреев ожидают достаток и свобода (например, в песне «Лебн зол Коломбус» из мюзикла Бориса Томашевского на музыку Арнольда Перлмуттера и Германа Воля).

В других тот же мир получает совсем иное имя: гехенем (ад), ганеф — вор, похищающий силы и молодость, надежды и семейные связи; книга, в которой «на каждой странице напечатаны слезы» (как в «Ди грине кузине» Хаймана Призанта и Эйба Шварца или в «A бривеле дер мамен» Соломона Шмулевича).

Эти образы сосуществуют без противоречия. И на таком фоне «Ойфн припечек» занимает особое место: песня не говорит ни о надежде, ни о разочаровании, а предлагает третью опору — ностальгический образ прошлой жизни.

Популярность песни породила спрос на ноты — людям хотелось играть и петь ее в домашнем кругу, на вечерах. Конкурировавшие между собой издательства живо отреагировали на этот спрос.

Нотные издания «Ойфн припечек» начали выходить в Нью‑Йорке еще в 1913 году — за пять лет до того, как там был переиздан весь сборник Варшавского.

В Библиотеке конгресса США хранится несколько таких изданий. Три, в обработке Йосефа Румшинского, выпустил Hebrew Publishing House: 1913 год — для голоса и фортепиано; 1916 год — также для голоса и фортепиано, с пометой «Успех сезона» и портретом знаменитого кантора Йоселе Розенблата на обложке (ловкий маркетинговый ход и своеобразный «знак качества»); 1916 год — для скрипки.

В 1921 году ноты песни вышли в только что основанном издательстве братьев Каммен с надписью на обложке: Old Traditional Hebrew Melody («Старая традиционная мелодия»), — и это о песне, написанной от силы четыре десятка лет назад.

Можно лишь гадать, видел ли эти ноты Энгель, и если да, то как отреагировал?

Наконец отправная точка этой статьи — ноты в обработке Генри А. Руссотто, выпущенные Saul Schenker Publishers, еще одним крупным игроком на еврейском издательском рынке. Точный год издания неизвестен (на сайте Библиотеки конгресса указан, по‑видимому ошибочно, 1917‑й, на самих нотах стоит копирайт 1918 года).

Любопытно сравнить эти версии с изначальной, представленной в издании 1901 года. Мелодия, записанная, по свидетельству Шолом‑Алейхема, с голоса Варшавского и, по‑видимому, близкая к его авторским интонациям, сегодня может показаться непривычной, шероховатой. В трехдольную мелодию вкрапляются отдельные двухчетвертные такты. В тактах, приходящихся на ключевые слова «дер алефбейс», вместо привычного нам мягкого распева возникает восходящее движение, создающее ощущение акцента, почти декламации.

В обработках Румшинского, Каммена, Руссотто эти неровности сглаживаются, мелодия становится более благозвучной. Петь ее удобнее, но уходит и некое внутреннее напряжение, заданное Варшавским. Индивидуальное высказывание превращается в дистиллированный стандарт.

Вернемся к нашим нотам. Автор обработки, указанный на обложке, Генри Александр Руссотто (настоящее имя Хаим Несвижский) родился в 1869 году в Российской империи в семье кантора. В Америке оказался в самой гуще еврейской жизни нью‑йоркского Ист‑Сайда и стал заметной фигурой в этой музыкальной среде. Он писал собственную музыку; среди примеров его творчества — издание пасхальной Агады с его музыкальным оформлением, а также песня на гибель «Титаника», написанная совместно с Соломоном Шмулевичем. В то же время Руссотто активно работал над музыкальными обработками, сотрудничая с ведущими издательствами. Через его руки проходил самый разный репертуар: оперетты Голдфадена, популярные песни, литургическая музыка и даже «Атиква». Он переводил разнородный музыкальный материал в форму, удобную для печати, домашнего музицирования, сцены или канторского исполнения. В этом смысле его версия «Ойфн припечек» — часть сложившейся практики: песня получает удобную форму, в которой может распространиться в какой‑то новой среде.

Дальше «Ойфн припечек» продолжает жить и звучать, переходя из одной эпохи в другую, впитывая новый исторический опыт. В годы Катастрофы поэт Авром Аксельрод создал свой, трагический вариант песни, который подхватили узники гетто. В СССР «Ойфн припечек» стал популярной подпольной песней в среде отказников. А после того как песня прозвучала в фильме «Список Шиндлера», в одной из самых тяжелых его сцен, она прочно связалась с памятью о Холокосте.

Так «Ойфн припечек» превратилась в своего рода знак памяти, в который каждая эпоха вкладывает собственный опыт.

Что делает эту песню универсальным «контейнером» для смыслов? Трогательная, легко воспроизводимая мелодия сочетается с устойчивыми образами: фигура учителя и учеников, передача знания, намек на горькую судьбу народа — и надежда. Простота формы и открытость смысла позволяют песне переходить из одного контекста в другой, оставаясь узнаваемой и значимой.

Песня, которую когда‑то отказывались признать народной и еврейской, стала одним из ключевых символов еврейской культуры.

Список использованной литературы

Kafrissen, R. Back to School: Remembering the Warmth—and the Trials—of the Old Yiddish “Kheyder” // Tablet Magazine. 18 Sept. 2020.

Levin, N. W. Introduction to Volume 12: Legend of Toil and Celebration: Songs of Solidarity, Social Awareness, and Yiddish Americana // Milken Archive of Jewish Music.

Loeffler, J. Fighting over Folk Songs: The Story Behind “Oyfn pripetshek” // Pro Musica Hebraica. 21 Jan. 2011.

Mlotek, Ch. Varshavski, Mark // The YIVO Encyclopedia of Jews in Eastern Europe.

Sheet Music Spotlight: Jewish Immigrants in Yiddish Popular Music // In the Muse (Library of Congress Blog).