Седеры моего отца
Материал любезно предоставлен Jewish Review of Books
Хотя слово «седер» означает «порядок», в нашей семье седеры проходили хаотично, пока мой отец не взял руководство в свои руки. Он один умел утихомирить мятежную армию родичей, собиравшихся в доме бабушки в последние годы нашей жизни в Иране. Было это в 1970‑х, в период, который оборвала исламская революция 1979 года.
Отчего же эти седеры были хаотичными? Не только потому, что народу собиралось много: три десятка дядьев и теток, их дети, близкая родня их мужей и жен. И вовсе не из‑за поведения женской половины семьи. В действительности за первый праздничный день женщины так уставали, что вечером уже ни во что не встревали.
Дело в том, что почти каждый год Песах приблизительно совпадал с наврузом, иранским Новым годом, праздником начала весны. Так что в наши приготовления к Песаху вплетались кое‑какие персидские обычаи, и весенняя генеральная уборка проводилась у нас с большим размахом. Мы не только соблюдали все, чего требует алаха, но и дополнительно усердствовали: окна вымыть, ковры вынести, повесить на бельевые веревки, хорошенько выбить. Тем временем посуда и столовые приборы подвергались обряду агала: их окунали в гигантские чаны с кипятком, чтобы очистить от любых следов хамеца. После всех этих хлопот женщинам предстояло еще и приготовить ужин: трудоемкая задача в стране, где нельзя было просто пойти и купить продукты со знаком «кошерно для Песаха» на упаковке. Когда наступал канун Песаха, все женщины в семье с ног валились, и их уже не волновало, как пройдет сам обряд.
Итак, истинной причиной хаоса становилась шутливая (по крайней мере, начиналась она в шутку) перепалка между отцом, влюбленным в свое дело еврейским педагогом, и поколением помоложе — моими взрослыми дядьями, ассимилированными евреями. Успех в бизнесе внушил им скептическое отношение к миру, отошедшему в прошлое, а заодно и к моему отцу, который был самым трогательным живым символом этого мира. Их озорной бунт вызревал мало‑помалу и начинался, как по команде, с первым бокалом вина: «Еще один год, еще один спектакль про рабство, постановка господина Хакакяна!»
Для них мой отец всегда оставался господином Хакакяном, ведь все они в разные годы учились в школе «Оцар а‑Тора», одной из лучших в Тегеране еврейских средних школ, где он почти 40 лет был директором.
В отличие от моих дядьев, знавших только столичную жизнь, отец родился и вырос в маленьком городке Хансар. Несколькими веками ранее там насчитывалось около 400 еврейских домов, но в детские годы отца оставалось уже меньше дюжины еврейских семей. Хансар находится недалеко от Кума — города, который для шиитов значит так же много, как для католиков Ватикан. А когда вокруг море молодых ребят, обучающихся в мусульманских духовных училищах, вести еврейскую жизнь особенно трудно. Мой отец был в числе первых евреев, которые переехали из Хансара в Тегеран и поступили там в университет.
Также он стал одним из первых евреев, служивших в тогдашних вооруженных силах Ирана. Имел чин младшего лейтенанта, настаивал на том, чтобы питаться кошерной пищей. Его денщику приходилось хорошенько побегать, чтобы отыскать для него скотину, над которой отец мог выполнить шхиту по всем требованиям алахи. Отец смолоду, по необходимости, выучился сам делать все, чего требует еврейский закон.
Но самое ценное из его умений не бросалось в глаза. Отец вырос в недружелюбной к евреям стране, и это обстоятельство развило в нем невероятный дар обезоруживать окружающих неотразимым обаянием и эрудицией. Всякий раз, когда ему встречался антисемит, имевший власть над чем‑либо, что было необходимо отцу (например, незадолго до нашего отъезда из Ирана чиновники Министерства внутренних дел отказывались выдать ему паспорт), отец сочинял, в зависимости от серьезности дела, четверостишие или сонет. Стихи слетали с его языка так же легко, как плывет лодка по реке. Зачем ругаться с антисемитом, когда можешь пристыдить его в рифму?
Вот какой человек каждый год восседал во главе стола на наших седерах. Он мог давен , не заглядывая в сидур, знал, не заглядывая в календарь, какую главу Торы читают на этой неделе и что о ней следует сказать, вел седер, не заглядывая в агаду.
Он жил при иранских законах, похожих на старые американские законы о расовой сегрегации, но достиг очень многого, одержав верх над предвзятостью и ограничениями. Поэтому отец не позволял, чтобы его праздник сорвался из‑за гонора кучки молодых да ранних секулярных евреев, редко бывавших за пределами северной части Тегерана.
Шутливая перепалка непременно разрасталась в полную силу, когда звучали слова из фрагмента «А лахма анья» : «В этом году — здесь, в следующем году — в Стране Израиля. В этом году — рабы, в следующем — свободные» . Кто‑нибудь из моих дядьев — или сразу несколько — непременно вставлял: «Ага, конечно!» Или: «Смотрите, я уже собираю чемоданы!» А мой отец непременно улыбался и взмахивал рукой: мол, уймитесь. Хоть он и не позволял, чтобы спесь молодых топ‑менеджеров мешала ходу его праздника, но не собирался портить праздник им, рассказывая о пережитом в старые времена и разъясняя, что будущее единственной страны, которую знают эти люди, и единственного образа жизни, который они знают, покрыто туманом.
Итак, отец спокойно продолжал вести седер, пока не доходил до слов: «Если бы Всевышний всего лишь вывел нас из Египта» . В этот момент, он прекрасно осознавал, даже ему не под силу навести порядок. Ведь при этих словах мы по обычаю персидских евреев хватали стебли зеленого лука и начинали колотить ими родичей, повторяя: «Дайену!» У женщин тоже открывалось второе дыхание, и они гонялись за соседками по столу, размахивая зелеными стеблями.
Этот радостный тарарам — самое яркое мое воспоминание о наших седерах в Иране.
Потом наш мир рухнул, и нам пришлось собираться в дорогу, как когда‑то евреи покидали Египет. Жизнь все расставила по своим местам: мои дядья, мнившие о себе столь много, первыми сбежали за границу, а мой философски невозмутимый отец задержался, чтобы привести дела в порядок, и отбыл последним.
Его переход через границу был тяжелым. Как и его предкам, порабощенным египтянами, господину Хакакяну пришлось идти пешком через пустыню. Правда, из Ирана в Пакистан, и проводником у него был… контрабандист, а не Моше.
Все эти годы мы постоянно вспоминаем о своем Египте, где люди доныне порабощены. В нынешнем году, наблюдая, как воюют между собой страна, где я родилась, и страна, где я обосновалась, я готовлюсь к седеру, который моему отцу вести уже не суждено.
Оригинальная публикация: My Father’s Seders
The Free Press: Мир, созданный фетвой
Редкие кадры еврейской жизни в Иране: история книги
