14 апреля в Израиле отмечается День Катастрофы (Йом а-Шоа)

Материал любезно предоставлен Tablet

статья, опубликованная в свое время в газете штата Кентукки Courier‑Journal, наделала шуму своей откровенной нелепостью. В ней группа высокопоставленных чиновников объясняет олухам вроде меня, что в Международный день памяти жертв Холокоста вообще‑то не следует вспоминать о жертвах Холокоста. В этот день мы должны «вспомнить все проникнутые ненавистью высказывания и насильственные действия против религий, рас и гендеров, как те, что совершались в прошлом, так и те, что продолжаются по сей день», потому что «если одна группа, один человек утверждает, будто ненависть и насилие по отношению к нему куда важнее, чем по отношению к другим, это лишь провоцирует большее насилие по отношению к другим». Но самое главное, замечают авторы (такая риторика простительна разве что школярам), «преследованиям и зверствам подвергались не одни евреи».

Мне ни к чему опровергать это глубоко антисемитское утверждение, добрые люди в интернете сделали это за меня — указали, что вообще‑то, если уж на то пошло, существует Международный день памяти жертв преступления геноцида Отмечается ежегодно 9 декабря. — Здесь и далее примеч. перев.
и что «тогда уж перед Месяцем истории чернокожих Отмечается ежегодно в феврале в США и Канаде.
неплохо бы вспомнить, что есть и другие расы», или «значит, 11 сентября надо вспоминать жертв и других авиакатастроф».

Этот низкопробный спектакль из разряда глупостей, вылезающих на свет, как ранние сурки, каждый год 27 января, напомнил мне о том, что Международный день памяти жертв Холокоста неизменно застает меня врасплох. Почему он вообще существует, спрашиваю я себя каждый год, ведь у еврейской общины есть собственный День памяти Катастрофы и героизма, Йом а‑Шоа? Отмечается ежегодно 27 нисана. Однако различие между этими двумя памятными днями обнаруживает проблему более глубокую, связанную с тем, как нееврейский мир вспоминает о Холокосте, и мысль, скрывающуюся за лицемерием статей наподобие этой. К счастью, в этом году на Йом а‑Шоа у американских евреев есть куда более значимый способ вспомнить о жертвах Катастрофы.

Международный день памяти жертв Холокоста и Йом а‑Шоа разнятся по сути своей, и не только потому, что первый «международный», а второй еврейский. Это дни поминовения разных — даже, я бы сказала, противоположных — вещей.

Международный день памяти жертв Холокоста увековечивает день, в который союзники (а именно Советская армия) освободили Аушвиц. Страшная правда о масштабах Холокоста и последующие суды над нацистскими военными преступниками сформировали систему международных организаций по борьбе за права человека, которая, по идее, уполномочивает их предотвращать и карать подобные преступления. Мысль о том, что для защиты прав человека необходимы международное сотрудничество и активная совместная деятельность, для большей части нееврейского мира стала главным «уроком Холокоста». Многие современные евреи по ряду причин относятся к этой идее скептически. Однако для евреев проблема Международного дня памяти жертв Холокоста кроется куда глубже. Этот памятный день чествует неевреев, «освобождавших» евреев, а евреев чествует именно за то, что они были пассивными жертвами и ничего не предпринимали — условие, несовместимое с понятием о достоинстве личности. Впрочем, миру явно приятнее видеть евреев такими.

Другое дело Йом а‑Шоа. Полное название дня на иврите — Йом а‑шоа веагевура, или День Холокоста и героизма. И в этот весенний день мы вспоминаем не только евреев, которых «освобождали» другие, но и героическое, изначально обреченное восстание в Варшавском гетто, которое подняли в первую ночь Песаха 1943 года. Эту дату — сразу после Песаха — выбрали в еврейском календаре не только для того, чтобы памятный день не совпал с библейским праздником, но и чтобы связать его с современными израильскими торжествами Йом а‑Зикарон (День памяти) и Йом а‑Ацмаут (День независимости Израиля): в эти дни мы чествуем евреев как активных созидателей своей коллективной судьбы. Разумеется, такой подход сопряжен с большими трудностями. Но, по крайней мере, эти трудности не лишают мертвых достоинства, превращая их в пассивных жертв.

В последние годы американские педагоги, ответственные за сохранение памяти о Холокосте, бьют тревогу: умирают последние из переживших Холокост; в связи с этим педагоги от отчаяния что только ни предпринимают, дабы перестроить уроки памяти о Холокосте: самое известное из этого — созданные искусственным интеллектом голограммы ныне покойных узников Холокоста. В Израиле та же проблема: и здесь в памятных мероприятиях и уроках о Холокосте также непременно участвовали его бывшие узники. Однако культурные лидеры избрали иной путь. И с прошлой недели американские евреи получили возможность участвовать в этом событии.

Десять лет назад известная израильская поэтесса, писательница и театральный режиссер Михаль Говрин уже предвидела трудности, связанные с тем, что переживших Холокост с каждым годом становится все меньше (мать Говрин тоже уже умерла). Но, в отличие от тех, кто проводит уроки о Холокосте в Соединенных Штатах, Михали и в голову не пришло создавать голограмму или виртуальный тур по Аушвицу. Она обратилась к еврейскому опыту не одного тысячелетия и решила эту проблему так, как евреи поступали искони: собрала несколько десятков творческих умов и создала богослужение и обряд для будущего. Называется он Иткансут, «собрание». Иткансут — Говрин разработала его совместно с группой раввинов, деятелей искусства, ученых, психологов, педагогов — ныне прижился в израильском обществе и стал обычной церемонией на Йом а‑Шоа в таких общественных институтах, как школы, военные базы, больницы и тюрьмы.

Недавно благодаря североамериканскому Институту Шалома Хартмана мне выпала честь присоединиться к команде, адаптировавшей богослужение и обряд для североамериканских еврейских общин: результат нашей деятельности уже доступен всем. И это прямая противоположность коллективной доброй воле, которой полнится Международный день памяти жертв Холокоста. Иткансут обряд глубинно еврейский. К моему изумлению, он трогает до глубины души: я и забыла, что меня можно настолько растрогать.

Иткансут уходит от проблемы пассивности, свойственной Международному дню памяти жертв Холокоста, приняв за образец Песах, а не более очевидную общинную модель скорби в Тиша бе‑ав. Богослужение принимает форму Пасхальной агады, но добавляет к последовательному основному тексту многочисленные дополнительные прочтения и ясно сформулированные тезисы для участия и обсуждения; как во время пасхального седера, каждая группа, семья или институт может направлять этот сценарий, куда посчитают нужным его участники. Еще важнее, что богослужение Иткансут следует распорядку Пасхальной агады: отчаяние в нем сменяется осознанием своей силы. Говрин с коллегами назвали эту перемену «микина лекима» на иврите — «от стенаний к восстанию». Сотрудники Института Хартмана во главе с Рейчел Джейкоби Розенфельд из Нью‑Йорка, переводившие и адаптировавшие Агаду Иткансут на средства гранта, выделенного президентом североамериканского Института Хартмана Йеудой Курцером, искали в английском словесные аналоги оригинала. Они избрали язык, который переходит от «ответственности за память» к необходимости «помнить ответственно».

Иткансут, как и пасхальный седер, состоит из определенных этапов: от приглашения («зимун» на иврите, аналог приглашения к традиционным благословениям после трапезы) к знакомству с довоенной еврейской жизнью в различных общинах посредством музыки и воспоминаний и, наконец, к ритуалу оплакивания (оммаж библейским книгам плачей и другим традиционным еврейским мартирологам делает упор на индивидуальные и коллективные свидетельства), к текстам, подводящим к обсуждению необходимости противостоять злу и давать ему отпор. Завершается обряд тесно связанными еврейскими понятиями «захор» и «шамор» — необходимость помнить и хранить — и традиционными напоминаниями о том, что жизнь, будь то индивидуальная или коллективная, священна; последняя строка — традиционное благословение Б‑жественной природы человека. Многочисленные части обряда, изобилующие изречениями сионистов и гуманистов, религиозными и светскими, традиционными и редко упоминаемыми, подобраны таким образом, чтобы сохранять свободу построения подобно Пасхальной агаде: каждая из общин отыщет в них что‑то свое, сделает упор на разные темы. Цитаты из Танаха, Талмуда, сидура, традиционные молитвы («эль мале рахамим», изкор, кадиш) составляют ядро ритуала и пронизывают его.

Чтобы адаптировать Иткансут для североамериканской аудитории, нужно было не только перевести его (это целиком заслуга Института Хартмана). Задача израильской церемонии — расширить поле зрения, включить, помимо канонических историй о сопротивлении силой, иной духовный и эмоциональный опыт, равно как и истории сефардов, североафриканских жертв Холокоста и тех, кто выжил, — для публики, состоящей преимущественно из неашкеназов. В случае с североамериканскими евреями мы столкнулись с иными ожиданиями и потребностями. Например, наша команда обнаружила, что североамериканские и израильские евреи совершенно по‑разному воспринимают идишские источники и для участников, скорее всего, привычны разные традиционные тексты; мы также добавили больше материалов, ориентированных на американскую аудиторию — в частности, свидетельства евреев, участвовавших во Второй мировой войне. Но вообще адаптация по большей части была связана не с переводом с языка одной культуры на другой, а с ответом на вопрос более глубокий, который израильтяне, не погруженные в нееврейское общество, вряд ли поймут. Речь о том, как быть с завуалированным антисемитизмом нееврейского мира, свысока объявляющего евреев «эгоистами», потому что они хотят оплакать своих мертвецов. Мы обязаны ответить, пусть даже ради самих себя, «нечестивому сыну»: тем, кто пишет такие вот убогие статейки, — тем, кто спрашивает: «Вам‑то какое дело?»

Мы снова и снова ломали над этим голову. Мы часто спорили. Агада Иткансут, подобно Пасхальной агаде, отражает эти разногласия, и каждое из них само по себе махлокет лешем шамаим, спор во имя истины. У нее такой же, как у Пасхальной агады, нравственный устав, написанный комиссией, — клубок непримиримых противоречий. Чтобы прочувствовать Иткансут, просто читать его богослужение недостаточно: он, как и Пасхальная агада, не совсем «книга». Силой его, как и все еврейские ритуалы, наделяет община. И эта сила застала меня врасплох.

Весной в Йом а‑Шоа мы с другими участниками проекта собрались для того, чтобы перед публикацией представить североамериканский Иткансут небольшой группе педагогов и пожилых узников Холокоста в нью‑йоркском Институте Хартмана — и сотням онлайн‑участников. Пока мы готовились начать трансляцию, несколько членов команды признались, что очень волнуются — а ведь все они регулярно выступают перед публикой. «Я чувствую ира», — сказал один участник, употребив ивритское слово из Библии, означающее «страх», однако оно связано с целью еврейской духовной жизни: страх Б‑жий, трепет перед Г‑сподом. Я с удивлением осознала, что тоже это чувствую. Перед самым началом трансляции Розенфельд напомнил нам, что, несмотря на съемочную группу и сотни онлайн‑зрителей, «это не представление. Это наш Иткансут. Мы должны вложить в него душу».

И мы вложили в него душу. На репетиции я с трудом сдерживала слезы; во время самого Иткансута мы все плакали, не таясь, перед камерой, и с трудом сохраняли самообладание, когда наставал наш черед выйти к микрофону. Прежде я не брала в расчет тех, кто будет смотреть трансляцию онлайн: я считала их пассивными зрителями. Когда во время богослужения их попросили поделиться мыслями или воспоминаниями о жизни до Шоа, повисло достаточно долгое молчание; мы всполошились, решили: вдруг им нечего сказать. А потом онлайн‑чат прорвало, туда хлынули сотни и сотни имен, сообщений, фотографий — и общих, например «весь город Барановичи», и личных, например «свадьба моих родителей, Салоники, 1939 год», — там были фамилии хасидских династий, названия школ, синагог, книг, пьес, фильмов, социалистических молодежных групп, сионистских футбольных команд. Когда по ходу церемонии людям нужно было назвать имена погибших, перечень не прерывался до самого конца трансляции: в нем были и знаменитости, и никому не известные художники, и те, чьи имена забылись — «первый ребенок моей бабушки», — бездонный колодец душ. Церемония давно завершились, а люди не покидали Zoom, оставались онлайн, делились друг с другом мыслями. У нас не хватило духу завершить трансляцию.

Меня потрясли самые неожиданные моменты. Так, один текст под названием «Стотысячная книга» описывал праздник, который устроили в Виленском гетто в честь того, что в библиотеке гетто выдали стотысячную книгу. Мне как писателю было очень приятно включить в церемонию этот отрывок (кстати, в израильском тексте он тоже есть). Но слушать, как его читают на этой встрече американских евреев, в более широком контексте американской культуры, где любовь к чтению не относится к числу ценностей, было потрясением. Я вдруг осознала, что на Международном дне памяти жертв Холокоста никогда бы не услышала ничего подобного, потому что евреи, чествующие книгу, вне массовой культуры, были и есть. Но окончательно я сломалась, когда затянули «Эли, Эли», песню на стихи Ханы Сенеш Хана Сенеш (1921–1944) — венгерская и еврейская поэтесса, сионистка, во время Второй мировой войны была партизанкой. Национальная героиня Израиля.
(она спасала евреев во время Холокоста). Я давным‑давно сбросила со счетов эту песню — ее неизменно поют на всех еврейских мероприятиях — за удручающую сентиментальность. Но здесь ее спела Анджела Уорник Бухдаль — та самая, которая ранее спокойно и толково разговаривала по телефону с озверевшим антисемитом, державшим на мушке евреев в техасской синагоге (нападение закончилось тем, что заложники, американские евреи, фактически освободились самостоятельно). И никто не упомянул об этой истории. Она просто с нами, как древнееврейское богослужение, и мы вкладывали в него душу.

Ближе к концу Иткансута раввин Джастин Пайнс в собственных заметках (поскольку распорядок Иткансута, как и седера, не обязан быть статичным) рассказал о своих предках, переживших Холокост, и вспомнил библейскую историю евреек — повивальных бабок Шифры и Пуа, нарушивших приказ египетского царя убивать новорожденных еврейских младенцев (то есть фактически осуществлять геноцид), потому что «повивальные бабки боялись Б‑га» Исход, 1:15.
 — они чувствовали ира. Раввин процитировал Тору: Г‑сподь в награду «устроял дома их») Исход, 1: 21. . «Я из дома Шифры и Пуа», — добавил он.

Как и все евреи, потому что еврейские общины и в хорошие, и в трудные времена существуют исключительно благодаря преданности и отваге тех, кто был перед нами. Тут нет никаких «уроков», всего лишь глубокая и мучительная скорбь об усопших и неизмеримый, древний трепет перед вечностью. Под каждым назидательным международным поминовением Холокоста и каждым бесцеремонным отрицанием пережитого евреями лежат миллионы мертвых евреев, и нам дозволено оплакивать их совместно с живыми евреями, которые по‑новому чувствуют ира предков. Изнурительная борьба с этим натиском лицемерия почти не дает скорбеть и того меньше восстать в трепете. Пусть мир отмечает Международный день памяти жертв Холокоста и твердит, что все жизни важны. Но в Йом а‑Шоа мы соберемся вместе, как преданные повивальные бабки, готовые к будущему.

Оригинальная публикация: A More Meaningful Way to Remember the Holocaust