Тридцать семь лет назад аятолла Рухолла Хомейни, верховный лидер и основатель Исламской Республики Иран, в католический День святого Валентина приговорил Салмана Рушди к смерти за то, что тот написал роман.

Трудно произносить это, не ощущая, что фраза звучит как пародия на первую строку кафкианского «Процесса»: «Кто‑то, должно быть, оклеветал Йозефа К., потому что однажды утром, не сделав ничего дурного, он был арестован». И всё же именно это и произошло. Как сказал сам Рушди Эзре Кляйну весной 2024 года, «мы живём в мире Кафки».

Я помню, как читал тогда в газете о фетве — слове, которое все вдруг узнали. Я лишь недавно бросил аспирантуру и сам пытался стать писателем. Мне казалось абсурдным, что автора бестселлеров, родившегося в Индии, живущего в Лондоне и известного во всём мире, могут убить только потому, что 80‑летний правитель исламистской теократии, находящийся за тысячи километров от него, призвал к его смерти, словно Красная королева в «Алисе в Стране чудес», кричащая: «Голову с плеч!»

Аятолла умер четыре месяца спустя. Но вскоре стало ясно, что роман Рушди, написанный в 1988 году, не может соперничать с несколькими предложениями, прочитанными по радио и призывающими «всех храбрых мусульман, где бы они ни находились», убить автора «Сатанинских стихов» и любого, кто помог появлению этой богохульной книги.

С тех пор фетва нависает над Западом, который она призвана была уничтожить, то ослабевая, то вновь усиливаясь, словно луна. Иногда это бледный серп, едва заметный, иногда — как сейчас — полная кровавая луна, предвещающая беду.

Несколько предложений, произнесённых в эфире Радио Тегерана и будто материализовавших некий дух, выглядят самым опасным оружием Исламской Республики.

Эта тема остаётся максимально острой даже после того, как совместные американские и израильские удары ранним утром 28 февраля ознаменовали новую фазу долгой войны, которую ведёт Исламская Республика Иран — государство, появившееся на свет под крики «Смерть Америке» и «Смерть Израилю».

Я много думаю о фетве теперь, когда кровавый режим, основанный аятоллой в 1979 году, колеблется на грани падения. Потому что вполне может оказаться, что из всех прокси‑сил, взращённых Исламской Республикой для её апокалиптического противостояния с еврейским государством и с Западом, после миллиардов, потраченных на исламистскую милицию, баллистические ракеты и глобальный терроризм, а также после полутриллиона долларов, вложенных в её ядерную программу ради бесконечно повторяемой цели «стереть Израиль с карты», именно несколько предложений, произнесённых на Радио Тегерана, окажутся наиболее успешным способом экспорта исламистской революции даже после того, как породивший её режим исчезнет.

Способность фетвы стирать границы — не только между Тегераном и Лондоном или Нью‑Йорком, но и между словами и насилием — сделала её своего рода заклинанием. Это одновременно смертный приговор, ориентировка на розыск, призыв к оружию, лицензия на убийство, помилование наперед и награда постфактум. Размывая различия, она одновременно выстраивает мир в виде манихейских абсолютов, не допускающих ни аргумента, ни апелляции. Когда Рушди в первые дни своего смертного приговора согласился принести публичные извинения, умирающий аятолла ответил: «Даже если Салман Рушди станет самым благочестивым человеком на свете, каждый мусульманин обязан использовать всё, что у него есть, — свою жизнь и своё имущество, — чтобы отправить его в ад».

Верховный лидер, сменивший аятоллу Хомейни и правивший 37 кровавых лет, пока Америка и Израиль не устранили его, сразу заявил, что фетва «не имеет предохранителя» и была «выпущена, как пуля, которая не успокоится, пока не достигнет цели». Как сам непрощаемый Рушди и несмываемый грех его книги, фетва стала вечной. Она превратила Рушди в «мертвеца в отпуске», как когда‑то, в 1935 году писатель Жан Амери понял о себе самом, прочитав Нюрнбергские законы в венском кафе и осознав, что законы, расчеловечившие евреев, сделали его «человеком, которого можно убить».

Одной из поразительных особенностей фетвы было то, как быстро она начала действовать. Уже через десять дней после её объявления были подожжены два книжных магазина в Беркли (штат Калифорния, США), где я специализировался в аспирантуре по английской литературе. Оба продавали «Сатанинские стихи». Один из них, Cody’s, был местом, где я провёл немало часов. И хотя к тому времени я уже вернулся на Восточное побережье, это известие отозвалось во мне странным эхом. На следующий день после взрыва в Cody’s ложное предупреждение о бомбе опустошило книжный магазин Barnes & Noble в центре Манхэттена, за углом от колледжа, где мой отец преподавал немецкую литературу. В большом пристроенном помещении всё ещё продавались подержанные книги, и после того, как мы встречались с отцом за обедом в соседнем кафе, мы частенько рылись в корзинах в поисках дешёвых находок.

В какой‑то момент моя мать, писательница, подарила мне значок, который она получила на какой‑то литературной встрече: «Я — Салман Рушди». Хотел бы я сказать, что носил его, но нет, я положил его в коробку с шуточными значками, которые собирал мой старший двоюродный брат и некогда передал мне, включая ранний значок кампании Никсона с надписью: «They can’t lick our Dick!»

Фетва эта всё более расширяла зону юрисдикции аятоллы, распространившуюся на разные континенты. Она делала Рушди и его книгу «заразными». В приказ на убийство включался не только сам автор, который даже не был назван по имени, но любой человек, причастный к производству, редактированию, переводу или распространению «Сатанинских стихов». Это создавало всё расширяющуюся сферу власти аятоллы, шагнувшую через континенты и приглашавшую добровольных исполнителей пересекать границы вслед за ней.

Японский переводчик Рушди был зарезан в июле 1991 года возле университета в Токио, где он преподавал. Его итальянского переводчика за неделю до того ударили ножом в Милане, но он выжил. В октябре 1993 года норвежский издатель Рушди был расстрелян в Осло и, хотя получил тяжёлые ранения, остался жив. Турецкий редактор и интеллектуал Азиз Несин, объявивший о намерении перевести «Сатанинские стихи» на турецкий язык, чудом избежал гибели в июле 1993 года: его гостиницу на востоке Турции, там проходила некая конференция, подожгла разъярённая толпа после того, как находившиеся внутри художники, музыканты и писатели отказались выдать на расправу 78‑летнего Несина. В пожаре погибли тридцать семь человек. Несина пожарные спустили по лестнице. Но, узнав, кто он, начали избивать его, кто‑то крикнул: «Вот дьявол, которого следует убить!»

Мусульмане, защищавшие книгу или не желавшие её проклинать, тоже становились мишенью. В Joseph Anton, превосходных мемуарах Рушди о годах его жизни в подполье, он пишет, что «мусульмане начали убивать других мусульман, если те высказывали не кровожадные мнения». В Бельгии мулла, считавшийся духовным лидером мусульман, саудит Абдулла Ахдал и его тунисский заместитель Салим Бахри были убиты за то, что сказали: что бы ни говорил Хомейни для иранской аудитории, в Европе существует свобода слова. Оба были найдены застреленными неизвестными.

Через несколько дней после того, как извинения Рушди были отвергнуты, аятолла заявил: «Все сионисты и все высокомерные силы мира сейчас поддерживают Рушди».

Под словом «сионисты» аятолла не имел в виду, что Рушди и его защитники поддерживают движение еврейского национального освобождения, целью которого было создание национального дома для еврейского народа на части его исторической родины, завершившееся созданием Государства Израиль в 1948 году. Он имел в виду, что так же, как «Сатанинские стихи» — «текст, написанный, отредактированный и опубликованный против ислама, пророка ислама и Корана», говорится в фетве, — так и еврейский народ, существующий в противоположность всему хорошему в мире, является заразным символом воплощённого зла. И так же, как аятолла рассматривал роман Рушди как опасное заражение, угрожающее мусульманам по всему миру, так и развращающая злонамеренность евреев (в исламистской демонологии взаимозаменяемо называемых сионистами) связана с их желанием завоевать весь мир, что делает их постоянными провокаторами.

Рушди появился в иранском издании книги Генри Форда «Международный еврей: главная проблема мира», продававшейся на Франкфуртской книжной ярмарке в 2005 году. Предисловие начиналось словами: «Хватка паразитического еврейского влияния становится всё сильнее и сильнее со времён Генри Форда. Еврейская опасность — ныне называемая сионизмом — угрожает не только одной нации. Она направлена против всего человечества».

«Сатанинские стихи» приводились там как пример этой угрозы.

Как писатель превращается в чудовище — и убийство становится «высшей справедливостью»

Вообще это довольно тяжёлое обвинение для индийского по происхождению британского писателя, нерелигиозного мусульманина и человека левых взглядов. Откровенно говоря, это тяжёлое обвинение и для евреев, и для реальных сионистов, которым приходится жить с тем фактом, что в чьей‑то параноидальной картине мира они выступают символом абсолютного зла.

Настоящий Рушди, при всей своей власти над языком, бессилен был вытеснить воображаемого Рушди, созданного фетвой. Кафка знал, что значит однажды проснуться внутри клеветы, созданной чужим воображением. Евреи веками изображались убийцами Бога и носителями наследственной вины, от которой невозможно избавиться. И хотя многие надеялись, что современный мир отвергнет все эти обвинения, Кафка прекрасно понимал: ещё в его время на судебных процессах в Венгрии, России и Чехословакии евреев обвиняли в убийстве христиан и использовании их крови в ритуальных целях. Были ли эти современные кровавые наветы последним вздохом древней ненависти — в тот момент, когда евреи входили в европейскую культуру, или же тёмным предвестием будущего, оставалось неясным в 1924 году, когда Кафка умер, не увидев, как три его сестры будут депортированы в концентрационные лагеря.

Ещё одной загадочной особенностью фетвы было то, как быстро она породила оправдателей, умиротворителей и посредников, которые неверно понимали её мотивы. Бывший президент США Джимми Картер в The New York Times обвинил Рушди в том, что он «очернил пророка Мухаммеда и оскорбил Священный Коран». Картер, который был президентом в то время, когда аятолла удерживал американских граждан в заложниках (с завязанными глазами, подвергаемых издевательствам в течение 444 дней), по‑видимому, не понял, в какую ловушку угодил.

«Хотя свободы Рушди, гарантированные Первой поправкой, важны, — писал Картер, — тем не менее произведение художественной литературы стало прямым оскорблением для мусульман, чьи священные убеждения были нарушены».

Такие люди, как Картер, пытавшиеся подходить к фетве с рациональными ожиданиями, в итоге произносили иррациональные доводы, фактически подтверждая её логику, даже если формально с ней спорили. Обвиняя роман Рушди в том, что он «нанёс межкультурную рану, которую трудно исцелить», словно писатель убил эрцгерцога, Картер представлял фетву как выражение оскорблённых религиозных чувств, хотя на самом деле она была лицензией на транснациональное убийство, выданной клириком, который назвал улицу именем убийцы Анвара Садата.

Надежда Картера на то, что «тактичные публичные заявления и частные переговоры всё ещё могут разрядить эту взрывоопасную ситуацию», была похожа на ожидание освобождения заложника. Он не понял, что отказ фетвы признавать границы, законы, национальный суверенитет и индивидуальную автономию и был её подлинной целью. Что указ, превращающий жертву в агрессора, убийство — в добродетель, а самоубийство — в религиозное таинство, не оставляет пространства для компромисса.

Зато то, чего не понял Картер, прекрасно понял 24‑летний американец по имени Хади Матар.

Через тридцать три года после того, как Рушди был приговорён к смерти, Матар приехал из Фэрвью, штат Нью‑Джерси, в Чатокуа, штат Нью‑Йорк, и сзади напал с ножом на писателя, когда тот сидел на сцене в Институте Чатокуа и готовился выступить с речью о свободе слова и необходимости защищать писателей. Матар, который сказал журналисту, что прочёл лишь «страницу или две» «Сатанинских стихов», но знает, что это «нападение на ислам», нанёс 75‑летнему писателю пятнадцать ударов ножом — в лицо, глаз, шею и живот, прежде чем его скрутили зрители.

Такова была логика фетвы. Хомейни тоже не читал книгу «Сатанинские стихи», но лишил ее автора права на существование. И это помогает понять, почему Матар, признанный виновным в покушении на убийство, перед вынесением приговора заявил в суде: «Салман Рушди хочет оскорблять других людей. Он хочет быть хулиганом, хочет запугивать других. Я с этим не согласен».

Чтобы превратить писателя в чудовище, не нужна магия. Достаточно сна разума и всепроникающего влияния теорий заговора, которые думают за вас и превращают целые категории людей в типовых злодеев в бесконечной пьесе.

Если верить, что фетва лишила Рушди права на жизнь, тогда нападение на него с ножом трудно назвать преступлением. Напротив, это можно представить как сочетание самообороны и высшей справедливости. Именно так сторонники ХАМАСа могли воспринимать кровавое вторжение в Израиль 7 октября 2023 года — как героический акт сопротивления, — хотя оно началось с нарушения перемирия (тысячи ракет были выпущены по суверенному государству), после чего тысячи вооружённых боевиков пересекли международно признанную границу, чтобы убивать, пытать, похищать и насиловать мирных жителей на юге Израиля. Они не воспринимали Израиль как суверенное государство, так же как Матар не воспринимал Рушди как суверенную личность с неотъемлемыми правами, более сильными, чем «глубинная магия», которая их отменила. Нападение на Израиль, как и попытка убить Рушди, воспринималось как акт сопротивления и освобождения, именно поэтому Матар в зале суда в Чатокуа, где его признали виновным в покушении на убийство, провозгласил: «От реки до моря Палестина будет свободной»

Стирание границ — и сожжение книг

Оглядываясь на иранскую революцию 1979 года, когда студенты‑марксисты, надеявшиеся на великий прыжок вперёд, и исламисты, надеявшиеся на великий прыжок назад, подняли глаза вверх и увидели в ореоле луны белобородое лицо аятоллы, можно различить концентрические круги, которые разошлись от этой фетвы и породившей её смертоносной идеологии. Было нападение на Рушди 12 августа 2022 года, совершённое молодым американцем, который вдруг обнаружил фетву, навещая отца на юге Ливана в оплоте «Хезболлы». Была резня мирных жителей в Израиле 7 октября 2023 года, совершённая ХАМАСом, чей геноцидный устав был опубликован в тот же год, что и «Сатанинские стихи», хотя вызвал куда меньше споров. Был поджог дома губернатора Пенсильвании Джоша Шапиро в первую ночь Песаха, когда внутри находилась его семья: это сделал человек, убеждённый, что, причиняя вред евреям, он помогает Палестине. И было сожжение евреев в Боулдере (штат Колорадо, США) египетским садовником, который облил бензином и поджёг двенадцать человек, крича «Свободу Палестине», убив пожилую женщину, потому что, как он потом сказал полиции, «хотел убить всех сионистов» и дал священную клятву.

Был также Элиас Родригес, 31‑летний уроженец Чикаго, прилетевший в Вашингтон в мае 2025 года: здесь он убил Сару Милгрим и Ярона Лищинского — молодую пару, выходившую из Еврейского музея. Посещение музея сделало их мишенью. Как и террористы 7 октября, Родригес был с камерой, которая в прямом эфире транслировала его хладнокровное убийство американской еврейской женщины и израильского христианина, намеревавшихся провести жизнь вместе. Выпустив в Милгрим всю обойму, хотя она пыталась отползти, он отбросил пистолет лишь после того, как его заклинило. Тогда он достал куфию, как визитную карточку, и начал скандировать: «Свободу, свободу Палестине», пока полиция уводила его.

Человеческое жертвоприношение было частью фетвы, которая призывала к убийству и обещала мученичество тем, кто погибнет с кровью на руках. Матар получил надел земли за то, что ударил ножом 75‑летнего писателя, — подарок от иранского фонда Foundation to Implement Imam Khomeini’s Fatwas, обещавшего ещё больше земли тому, кто завершит дело. За расстрел молодой пары иранское телевидение назвало Родригеса «американским Яхьей Синваром», сравнив его с организатором резни 7 октября за то, что он убил «двух диких сионистских зверей <…> отправив их в ад» и принёс иранское сопротивление в США. В собственных глазах он уже был героем и опубликовал манифест, чтобы вдохновить других убивать тех, кто, как он считал, «утратил свою человечность».

Лозунги и речёвки не могут в буквальном смысле стереть страну и её население, просто изменив её название, — «От реки до моря Палестина будет свободной». Не могут и заставить время идти вспять: «Мы не хотим двух государств, мы хотим 1948 год». Но призыв и повторение действительно накладывают заклятие, и чем больше людей начинает верить заклинанию, а не доказательствам и аргументам, тем легче стереть границу — не только между странами, но и между словом и делом.

Я наблюдал это стирание границы по‑своему, как писатель. После 7 октября 2023 года развалились два литературных фестиваля. Не из‑за литературных разногласий и не из‑за чего‑то, что можно назвать политикой, а из‑за чего‑то куда более фундаментального, что ставило под сомнение само понятие общей почвы и тех представлений о языке, которые необходимы, чтобы её поддерживать.

Странно писать о крахе литературных фестивалей — одного в Нью‑Йорке, другого в Аделаиде, в Австралии — в разгар настоящей войны с Исламской Республикой Иран, убийственным режимом, породившим фетву и только недавно, в январе, уничтожившим тысячи собственных безоружных граждан. Мы давно живём не в те времена, когда Уинстон Черчилль «взял английский язык и отправил его в бой», но связь между войной и словами остаётся столь же важной, как и прежде.

Аятолла прекрасно понимал, что делает, когда решил испытать своё оружие на писателе‑романисте. Он направил удар на всё то, из чего в свободном обществе создаётся книга: на редакторов и издателей, переводчиков и книготорговцев. В своих мемуарах Рушди пишет о сожжении «Сатанинских стихов» в Брэдфорде — городе в Западном Йоркшире с большим мусульманским населением, где ещё до фетвы его книгу «прибили к доске, а затем подожгли: распяли, а потом сожгли». Он вспоминает знаменитые слова Генриха Гейне: «Там, где сжигают книги, в конце концов будут сжигать и людей». Эти слова выгравированы на мостовой на площади Оперы в Берлине: на месте печально известного нацистского сожжения книг в 1933 году.

Эти фестивали чем‑то похожи на опоры для полки, на которой больше нет книг: символы краха чего‑то важного, некоего общего языка, который делает возможными общину, свободу слова и литературу. Оба они поддались притяжению чего‑то, связанного с фетвой, — зловещему стремлению изменить сам язык, разорвать связь между словами и тем, что они обозначают, перепутать причину и следствие, обвинение и приговор, культурную безопасность и физическую безопасность.

Я видел, как западные писатели поддались этому притяжению фетвы.

Первым был отменён фестиваль World Voices организации PEN America, созданный Салманом Рушди, чтобы собирать писателей вместе, несмотря на их различия, в напряжённой атмосфере после 11 сентября 2001 года, когда исламистские угонщики убили почти три тысячи человек на американской земле. Я должен был выступать на фестивале 2024 года, который был закрыт после того, как писатели потребовали, чтобы PEN America уволила своего генерального директора за «давнюю приверженность сионизму, исламофобии и империалистическим войнам на Ближнем Востоке». Они также настаивали, чтобы PEN приняла меморандум, прямо обвиняющий Израиль в геноциде, и извинилась перед протестующим, которому не позволили сорвать выступление актрисы Майим Бялик (обвинённой в сионизме) на мероприятии PEN, на котором Бялик на сцене брала интервью у писателя.

Одной из причин, по которой я не ожидал, что PEN America закроет фестиваль World Voices, было то, что Рушди был приговорён к смерти Исламской Республикой Иран — режимом, который вооружал, обучал и финансировал ХАМАС. Другой причиной было то, что лидер «Хезболлы», крупного иранского прокси, вступившего в войну уже на следующий день, вдохновил человека, пытавшегося убить Рушди в 2022 году.

Разумеется, я ошибался.

Девять бывших президентов PEN America подписали письмо, сочиненное «в момент кризиса во всём мире и внутри нашего собственного сообщества»: «Мы призываем писателей сохранить веру в сообщество, которое мы построили вместе». Они напоминали, что «фестиваль этого года — дань нашему бывшему президенту Салману Рушди, визионеру, который задумал этот фестиваль и поддерживал его с самого начала, когда он выпускает свои новые мемуары „Нож“ — символ мужества и роли литературы и истины как сосудов человеческой стойкости».

Преданность Рушди свободе самовыражения стоила ему глаза, возможности пользоваться пишущей рукой и едва не стоила жизни. И если этого было недостаточно, авторы письма напоминали читателям, что World Voices «был задуман в условиях конфликта, чтобы собрать вместе разнообразных авторов и мыслителей в период усиливающегося и смертельно опасного геополитического напряжения после 11 сентября».

Проблема заключалась в том, что авторы письма апеллировали к принципам плюрализма и свободы слова, которые протестующие отвергали. «PEN America всегда принимала инакомыслие в своих рядах, — объяснялось в письме, — признавая, что писательство — это акт совести и что авторы должны быть свободны следовать собственной совести». Но протестующие не хотели, чтобы писатели следовали своей индивидуальной совести. Они не требовали включения кого‑либо — они требовали исключения тех, кого называли сионистами, и осуждения Израиля по формуле, которую сами предписывали. Их лишь просили перестать срывать мероприятие — а не отказаться от участия, — мероприятие, которое давало молодым писателям возможность встретиться со своей аудиторией. Но этого было недостаточно. Не имели значения ни Рушди, показывающий свои шрамы, как Кориолан, ни призывы к творческой солидарности как способу сохранить различия, а не политическое единообразие, которое эти различия демонизирует.

Те же оруэлловские перевёртыши и логика кривого зеркала болезненно проявились и в распаде нынешней Adelaide Writers’ Week — крупнейшего литературного фестиваля Австралии. Он развалился после того, как правление исключило из программы Ранду Абдель‑Фаттах — австралийскую писательницу, активистку и академика, которая считает, что «если вы сионист, у вас нет ни притязания, ни права на культурную безопасность». Решение удалить Абдель‑Фаттах было принято после самого смертоносного террористического нападения в истории Австралии: вооружённые люди напали на евреев, собравшихся на ежегодном празднике Chanukah by the Sea на пляже Бонди‑Бич, убили 15 человек, среди них 10‑летнюю девочку, и ранили ещё 40.

До нападения, которое могло оказаться еще более разрушительным, если бы брошенные в толпу самодельные взрывные устройства взорвались, двое террористов, молодой австралиец и его отец, сняли себя на видео с оружием, флагами ИГИЛа Организация признана террористической и запрещена в РФ. — Ред. и Кораном, обвиняя «сионистов» и тем самым обозначая евреев как людей, не имеющих права на физическую безопасность.

По мнению правления фестиваля и премьер‑министра Южной Австралии Питера Малинаускаса, поддержавшего это решение, «было бы некультурно чувствительно приглашать писательницу, которая хочет лишить других культурной безопасности, в этот беспрецедентный момент, так скоро после Бонди». Тем более писательницу, которая называла сионизм «геноцидной бойней», но не считала ХАМАС террористической организацией; которая 7 октября испытала «проблеск надежды», «ощутимый, реальный и воодушевляющий», и 8 октября сменила заставку в своих соцсетях на изображение параплана с палестинским флагом. Это было на следующий день после того, как бригады «Аль‑Кассам», которых она не считала террористами, на парапланах вторглись на юг Израиля, который она не признаёт Израилем, и убивали, пытали, похищали и насиловали молодых людей на музыкальном фестивале. Впрочем, сама она называла сообщения о сексуальном насилии «пропагандой о зверствах изнасилований», несмотря на то что это была правда.

Подавляющее большинство писателей покинули фестиваль в знак поддержки Абдель‑Фаттах, фактически дезорганизовав его.

Когда фетва пришла в Австралию — что сделал я?

Я сам участвовал в Adelaide Writers’ Week двумя годами ранее, через пять месяцев после 7 октября. Не думаю, что у меня состоялся хоть один разговор о литературе — даже с теми писателями, которых я там встретил. Большинство из них, как и я, писали нон‑фикшн, о которых можно говорить разве что как о темах, даже если надеешься, что слова будут жить собственной жизнью на страницах книг. Вокруг царила атмосфера политики — там, где должно было быть что‑то другое.

В то время я читал книгу «Великая держава: Китай и мир» (Great State: China and the World) историка искусства Тимоти Брука, который рассказал историю о том, как в молодости, в 1974 году, учился в Пекине, когда страна едва только начала открываться для западных людей. Он решил посетить Жёлтый храм в Пекине, построенный в XVII веке императором династии Цин для приема пятого Далай‑ламы. Жёлтый храм нигде никак не был обозначен, но Брук знал, как он выглядит и где находится. Он знал и его историю, но из вежливости спросил смотрителя по‑китайски:

— Что это за место?

— Никакое это не место, — последовал ответ.

Разумеется, Далай‑лама больше здесь не был почётным гостем, но его храм — «дворец, достойный высшего земного воплощения Будды» — стоял на виду. Тем не менее, как понял Брук, для нас обоих было бы лучше, если бы Жёлтый храм просто не существовал.

Я много думал об этой истории, особенно когда мы с женой пытались говорить об Израиле. Даже когда люди сами поднимали эту тему, они словно обходили её стороной, говоря о «Ближнем Востоке», чтобы не произносить самого названия, и избегая разговора о наших чувствах, о войне, которую, по‑видимому, они считали возможным понимать лишь одним образом. Возможно, они исходили из того, что мы будем считать Израиль обычной страной, существующей по тем же правилам, что и другие государства, имеющей обязанность защищать себя и возвращать своих заложников. И что она ведёт войну сразу на семи фронтах против прокси‑сил, организованных, финансируемых и вооружённых нефтяной теократией, в десять раз превосходящей её размерами.

За завтраком мы встретились с бывшим премьером одного из австралийских штатов. Он сам заговорил об этом — словно мы олицетворяли его бывших еврейских избирателей и друзей, которые теперь больше не разговаривали с ним. Он с сожалением говорил об их гневе. Убийства в Газе ужасны, сказал он, и я согласился, что это страшная война. Он сочувствовал протестующим, несмотря на их геноцидные лозунги, хотя, добавил он, сам не стал бы с такими группами разговаривать из‑за их насилия.

— А что, если Израиль делает лишь то, что необходимо для собственного выживания и возвращения заложников? — спросил я.

Я упомянул Иран и многочисленные фронты войны, израильтян, покинувших дома из‑за ракетных обстрелов на севере, геноцидные обещания различных прокси‑сил.

— Всё равно, — ответил он. — Я всегда поддерживал право Израиля на существование, но теперь цена слишком высока. Я не вижу, как это можно поддерживать.

Я понимал, что он уже не у власти, но спросил: утверждает ли он тем самым, что следует задним числом отменить признание права Израиля на существование — так же, как можно было бы отменить Четырнадцатую поправку к Конституции США, потому что защищать людей, чьи права она гарантирует, стало слишком трудно? Или вы решили, что они больше не равны? Или утратили своё право?

Он не ответил. Он поднял эту тему не ради подобного разговора, и было ясно, что беседа закончена. Нам обоим, видимо, было бы проще, если бы не существовало никакого Храма.

Ужасные события, развязанные Исламской Республикой, включая её войну против собственного народа, это не сюжетная линия, и многое ещё остаётся неизвестным. Но как мы будем понимать их, когда зажжётся свет? Шокуфе Азар, австралийская писательница иранского происхождения, написала, объясняя, почему отказалась присоединиться к бойкоту фестиваля в Аделаиде: «То, что я вижу сегодня в Австралии, глубоко тревожит меня: не просто несогласие, а растущая структурная нетерпимость к другим взглядам. Этот климат очень напоминает мне годы после Исламской революции в Иране в 1979 году, когда ярлыки, исключение и идеологические чистки постепенно превратили интеллектуальную сферу в монофонию, а механизмы, призванные сопротивляться тирании, сами стали инструментами подавления. Наша история показывает, что монофония не ведёт к справедливости; в конечном счёте она приводит к созданию самых жестоких и идеологизированных режимов».

Трудно не ощущать, что фетва витает и сейчас. Статья Шокуфе называлась так: «Я отказалась присоединиться к бойкоту Adelaide Writers’ Week. Нападки на меня с тех пор пугают».

Подавляющее большинство писателей покинули фестиваль в знак поддержки Абдель‑Фаттах, которую пригласили снова на следующий год и которая уже предупредила людей не поддаваться «либеральной идее свободы слова», потому что, по её словам, эта идея — «опасная скользкая дорожка, ведь не всякая свобода слова равна».

Во время моей поездки по Австралии я сохранял ссылки на статьи в местной прессе об «отмене» шестисот еврейских художников, деятелей культуры и учёных — после чего многие из них получали угрозы смерти, теряли работу, скрывались. Группа в вотсапе была создана в ответ на поток ликования и антисемитизма после 7 октября и демонизирующую атмосферу в художественной среде по отношению к «сионистам» и евреям вообще. Участники назвали свою группу “J.E.W.I.S.H Creatives and Academics”, но те, кто распространял их данные, называли её Zio600 или Zionist Group Chat, потому что они не различали евреев и «сионистов». Одной из тех, кто это распространял, была Абдель‑Фаттах, та самая женщина.

Одна из жертв доксинга Публикация персональной информации о человеке без его согласия. — Ред. , журналистка из Мельбурна, связалась с газетами The Age и The Sydney Morning Herald, которые процитировали её анонимно: «Я критиковала Израиль, меня даже не добавили в эту группу, я специально сказала, что не хочу в неё входить, — и всё равно моё имя оказалось в этом списке».

Подобно Джимми Картеру, который надеялся, что аятоллу можно будет умиротворить извинениями, она всё ещё надеялась, что ложные различия — настоящие: «Я не сионистка, никогда ею не была, я просто еврейская женщина, которая пытается жить своей жизнью. Это список всех евреев, чьи имена им известны. Я не могу поверить, что это происходит».

Она не хотела, чтобы её имя публиковали даже в виде исправления, понимая, что это коллективный акт запугивания, а ей очень хотелось избежать его.

Это и есть то, что может сделать кампания демонизации, если её терпят или поддерживают насилием. Страх быть признанным «неправильным евреем» и стать жертвой толпы может заставить вас решить, что лучше вообще не быть евреем.

Как Цинна‑поэт в истории с Юлием Цезарем, которого толпа убивает, услышав его имя и перепутав с Цинной‑заговорщиком, — уже слишком поздно говорить: «Я Цинна‑поэт», хотя он пытается. Толпу не интересует, какой он Цинна. Она всё равно разрывает его на части.

Пока я читал свою последнюю лекцию в Аделаиде перед благодарной аудиторией под открытым тентом, израильского врача‑травматолога Моше Фархи не допустили на конференцию Frontline Mental Health на Голд‑Косте. Его пригласила Австралийско‑новозеландская ассоциация психического здоровья — ещё до 7 октября, как и меня, — но конференция получила столько жалоб и угроз, что в последний момент его исключили.

Позже я прочитал: «Фархи уже прибыл в Австралию, когда ему сообщили, что его выступление отменено вместе с бронированием гостиницы».

На самом деле его никто не уведомил. Он приехал в отель и обнаружил, что его бронирование отменено, его программное выступление отменено, и он больше не зарегистрирован на конференции, его просто вычеркнули. Представитель организаторов объяснил: «Наш специалист по безопасности посоветовал нам: с учётом количества и характера угроз у нас не было времени провести полноценную оценку рисков в отеле, чтобы обеспечить безопасность более чем 280 участников конференции».

Речь шла о культурной безопасности или о физической безопасности? Если у конференции не было ресурсов или желания обеспечить нормальную охрану, имело ли это различие какое‑то значение? Исполнительный директор Австралийской еврейской ассоциации Роберт Грегори заявил: «Если существует угроза евреям, присутствующим на конференции, организаторы должны были нанять охрану, а не выгонять еврея».

Однако организаторы просто уступили требованию удалить доктора Фархи, прозвучавшему со стороны людей, утверждавших, что его присутствие является угрозой.

Страх оказаться «не тем евреем» и попасть под удар толпы вполне может заставить прийти к решению вообще не быть никаким евреем.

Если бы я знал о докторе Фархи, который создал национальную израильскую модель реагирования на чрезвычайные ситуации в области психического здоровья, выступил ли бы я на своей последней встрече в Аделаиде в его защиту? Ему было что сказать на эту тему больше, чем мне, и его не пустили на конференцию, где он должен был выступать с основным докладом.

Читая последующие сообщения об этой истории в те дни, когда мы с женой ехали по Great Ocean Road в Мельбурн, я испытывал гнев и отвращение — но также и то, что могу назвать стыдом.

Это должен был быть их стыд. Но это так не работает. Я чувствовал себя причастным к чему‑то враждебному тем ценностям, которыми дорожу.

Неонацисты в Скоки — и евреи на площади Вашингтон‑сквер

Меня воспитывали в убеждении, что палки и камни могут переломать кости, но слова не могут причинить вреда. Что неонацисты имеют право мирно маршировать в Америке. Что люди многогранны и их следует судить по содержанию их характера. Что великая литература тоже многогранна, но поэты не должны быть непризнанными законоучителями человечества, потому что даже замечательные писатели могут придерживаться ужасающих политических взглядов, а литературное «глубинное государство» столь же пугающе, как и любое другое.

Мой отец выражал это, цитируя немецкого драматурга Фридриха Шиллера: «Каждый художник — дитя своего времени, но горе тому, кто становится его учеником или, тем более, его любимцем».

Иными словами, каждое поколение несовершенно, а предрассудки эпохи способны ослепить даже самое возвышенное воображение. Как бы в доказательство того мой отец не хотел учить меня немецкому языку, потому что это был язык убийц его родителей, хотя на его полке стояли полные собрания сочинений Шиллера, Гёте и многих других немецких авторов.

Самый трудный урок был связан именно с неонацистами — и его мне преподал отец. Я узнал о марше в школе и рассказал об этом дома. Он уже знал. И хотя он, конечно, разделял моё возмущение, но с ужасом для меня объяснил, что американские граждане имеют право выражать свои взгляды при условии, что у них есть разрешение в том, что они собираются мирно и присутствует достаточное число полицейских, чтобы поддерживать порядок.

Мне это показалось полной ерундой. Мой аргумент был прост: «Папа, но это же нацисты!»

Мой отец, бежавший от нацистов, имел моральное преимущество. Он объяснил, что не защищает их ненавистные убеждения — а защищает меня. Потому что если однажды злые люди захотят объявить меня врагом и лишить меня права говорить, то меня защитит конституция, которую сейчас он защищает для всех.

В конечном счёте маршировали всего двадцать семь неонацистов. Не в том пригороде, где они хотели пройти, — там жили многие пережившие Холокост, — а в самом Чикаго, где их сопровождало море полицейских в защитной экипировке. Эти силы нужны были главным образом для того, чтобы защитить жалкую группу ненавистников от ярости огромной толпы протестующих, которые во много раз превосходили их числом.

Подозреваю, отцу было бы куда труднее отстаивать принцип, если бы соотношение было обратным и нацистов оказалось больше, чем протестующих. Но тогда речь шла о свободе слова в её самом широком смысле — хотя даже она имела ограничения во времени, месте и способе выражения. Никто ведь не предлагал позволить им преподавать курс по еврейским исследованиям или вести писательский семинар.

В 1970‑е годы зло Гитлера ещё было выжжено в памяти Запада. Нормальные люди знали, что нацисты начали войну завоевания и уничтожения, противоположную ценностям, на которых держалась наша страна и её свободы. Они знали, что нацисты несли миру беспрецедентную смерть и разрушение. И они знали, что гротескная конспирологическая ненависть Гитлера к евреям и его мессианская убеждённость, что уничтожение этого крошечного меньшинства очистит мир, в итоге уничтожили саму Германию и множество других мест, стоили десятков миллионов жизней примерно за шесть лет.

Когда я стал уже гораздо старше, я узнал, что лидер той крошечной группы неонацистов на самом деле был проблемным сыном еврея, пережившего Холокост, и христианки. В этом было некое извращённое подобие логики. Нужно быть глубоко повреждённым человеком, чтобы хотеть быть нацистом в Америке.

Когда сами неонацисты узнали об этом, они исключили его из своей группы. Никто не пытался привлечь этого несчастного молодого человека в качестве «еврейского голоса» национал‑социализма. В каком‑то смысле это было более простое время.

Одним из наиболее вопиющих заявлений писателей, которые в 2024 году сорвали фестиваль World Voices, было следующее: «PEN America утверждает, что “ядром” её миссии является “поддержка права не соглашаться”. Но среди писателей с совестью никакого несогласия нет. Есть факт и вымысел. Факт в том, что Израиль осуществляет геноцид палестинского народа. Продолжая создавать ложные эквиваленты, уклоняться и нормализовать происходящее, PEN совершает предательство».

Удивительным в этой формулировке было не только то, что она ложная, но и то, что она абсолютная. Именно этот абсолютизм делал её ложной: авторов не интересовала истина — их интересовала только собственная власть над ней.

Я не знаю ни одного писателя, который всегда и во всём соглашался бы даже с самим собой. Причина, по которой евреи шутят о «двух евреях и трёх мнениях», не в том, что они не могут определиться, а в том, что несогласие не изгоняет тебя из общности. Напротив, оно включает тебя в неё. Именно pluribus даёт смысл unum.

Высшая форма цензуры — и самая эффективная — действует не через отдельные книги, а через отдельные слова. Такие слова, как «факт», «вымысел» и «совесть», так же как «сионист», «расизм» и «геноцид», используются как обвинения. Их значения подменены так, что в них уже содержится вывод из спора, который вам не позволено даже вести, потому что слова уже подумали за вас.

Роджер Скрутон писал о формулах французского марксистского теоретика Луи Альтюссера: «Человек, знакомый с реальной историей философии, может быть настолько поражён этим извращением, что не заметит истинной цели новояза: не описывать мир таким, каков он есть, а накладывать заклятия».

Рушди пережил своих потенциальных убийц, но он не был единственной целью фетвы. Писательница Чимаманда Нгози Адичи в проникновенной речи, произнесённой после нападения на Рушди в 2022 году, задала вопрос, который я тоже задаю себе: «Был бы роман Рушди опубликован сегодня? Вероятно, нет. Был бы он вообще написан? Возможно, тоже нет».

Она говорила и о других «писателях вроде Рушди», которых сдерживает призрак социального осуждения. Я разделяю её тревогу. Но если литература может существовать даже в форме самиздата, то конституция в форме самиздата существовать не может. Для неё нужен не только общий документ и общая приверженность его словам и идеям, но и ценности и воля их защищать.

Фетва же действует как толпа в книге Бытия, собравшаяся у дома Лота и требующая выдать людей, находящихся под крышей дома. Она искушает общество пожертвовать человеком или убеждением. В этом смысле она испытывает демократию.

Именно такой, пусть и маленький, опыт испытания я получил год назад, когда мы с женой стояли в Вашингтон‑сквер‑парке в Нью‑Йорке вместе с семью‑восемью другими евреями после субботней службы в одной из синагог. Мы держали несколько плакатов с фотографиями похищенных израильтян и тихо пели песни.

Вдруг вдалеке послышались барабаны и скандирование приближающейся колонны протестующих, которые кричали о конце Израиля и о Палестине «от реки до моря».

Один из двух полицейских, стоявших неподалёку, нервно подошёл к нам и сказал, что мы должны уйти.

— Почему? — спросил я.

Ответ был мгновенным:

— Мы не можем обеспечить вашу безопасность.

Я был потрясён. Разве они не могли вызвать подкрепление? Перехватить демонстрацию и изменить маршрут? Вызвать Национальную гвардию?

Нет, не могли.

Раввин, который был с нами, — именно он получил разрешение на эту небольшую демонстрацию, поэтому рядом стояли два полицейских, — проводил её каждую неделю и не хотел конфронтации. Но что это за город, если полиция не может защитить нескольких мирных людей, у которых есть разрешение, от людей, у которых его нет?

Даже неонацисты, маршировавшие тогда в Чикаго, получали полицейскую защиту.

Но так или иначе, приближающаяся толпа становилась всё громче. В её тоне ощущалась ликующая угроза, и это усиливало настойчивость полицейских.

Свобода? Свобода слова?

Барабаны и агрессивные лозунги, обещающие кровь и беспорядки, оказались убедительнее аргументов, которые я мог бы привести.

И мы ушли.

Сегодня, думаю, я бы уже не ушёл.

«Что мы устраняем во имя “безопасности”»

Не только «призрак общественного осуждения» убедил издательство Yale University Press в 2009 году, накануне публикации научной книги о датском карикатурном скандале, убрать из неё сами карикатуры (а также картины мусульманских художников, изображавших пророка Мухаммеда в более ранние, менее строгие периоды исламской цивилизации), хотя эти произведения висели в художественной галерее Йельского университета.

Книга прошла научное рецензирование и была одобрена специалистами, как это принято в академическом мире. Но руководство Йеля испугалось, что изображения, даже помещённые в строго научный контекст, могут вызвать насилие.

Хади Матар, напавший на Рушди, узнал о фетве из записи речи лидера «Хезболлы» Хасана Насраллы, произнесённой в 2005 году, как раз в год карикатурного скандала: «Если бы хоть один мусульманин исполнил фетву имама Хомейни против отступника Салмана Рушди, эти презренные люди не осмелились бы оскорбить пророка Мухаммеда — ни в Дании, ни в Норвегии, ни во Франции».

Йель проигнорировал мнение рецензентов и созвал группу анонимных советников, которые рекомендовали вообще не публиковать никаких изображений.

Да, в беспорядках по всему миру погибли около 250 человек. Но, как отмечали критики решения Йеля, Бангладеш и Пакистан — это не Нью‑Хейвен, штат Коннектикут, США, и не Нью‑Йорк. Более того, самые оскорбительные карикатуры распространяли сами имамы, подстрекавшие толпы.

Но всё равно победило то, что было названо «безопасностью».

После этой истории у меня возникло ощущение, что свобода слова в том виде, в каком я знал её студентом Йеля, закончилась. Именно там я впервые услышал о Салмане Рушди и его романе «Дети полуночи», который изучали в рамках курса постколониальной литературы.

У меня не было никакого желания насмехаться над пророком ислама. Но множество вещей могли оскорбить людей, которых боялась администрация, — тех людей, которые, как считалось, могли убить студентов Йеля из‑за карикатур.

В Нигерии христиане уже были убиты из‑за датских карикатур.

Но что насчёт сионизма?

Сегодня в Иране даже обращённые в христианство обвиняются в сионизме, что может оказаться смертельным обвинением.

И даже если это был бы вымышленный сионизм — если реакция на клевету оказывается реальной и насильственной, имеет ли значение, что клевета ложна?

Какую угрозу мог представлять для университета израильский студент, сионист, еврейская студентка, которая не считает нужным полностью отречься от Израиля?

Даже евреи, готовые отказаться от своей идентичности, чтобы соответствовать чужим предрассудкам, не обязательно убедят своих обвинителей — так же, как извинения Рушди не убедили аятоллу, который лишь усилил призыв отправить богохульника прямо в ад.

Такова природа сублимированной ненависти.

Это урок, который немецкий поэт Генрих Гейне усвоил ещё в начале XIX века, когда принял христианство, чтобы получить «билет в немецкую культуру». Он писал другу: «Странно, я только что принял христианство — и они уже сердятся на меня за то, что я еврей».

Когда книгу Рушди сжигали в британском городе Брэдфорде, его уже обвиняли во множестве преступлений: вероотступничестве, богохульстве, оскорблении религии. Но короткое слово для всех этих обвинений было то же самое, которое Гейне сразу узнал бы: «Евреи заставили его это сделать».

Говорили:

— Его издатель — еврей и заплатил ему. Его жена — еврейка и подговорила его.

Рушди пишет: «Это было мрачно комично. Марианна не была еврейкой, а с учётом их отношений она чаще всего даже не могла убедить его дождаться зелёного сигнала перед переходом дороги».

Для евреев это тоже мрачная комедия, как свидетельствуют еврейские шутки.

Мой отец рассказывал анекдот из первых лет нацистского режима о еврее, которого лишили профессии, квартиры и сбережений и которого безнаказанно избивали на улице. Но он всё равно любил читать нацистскую газету, потому что, как он говорил другу: «Когда я читаю, что управляю всем миром, мне становится немного легче».

Вера в еврейский заговор, управляющий миром, стала для нацистов оправданием геноцида.

Иными словами, они представляли Холокост актом самообороны.

Историк Джеффри Херф приводит в пример речь Гитлера, произнесённую 1 января 1940 года, тот утверждал: «Еврейско‑капиталистический мировой враг, который противостоит нам, имеет лишь одну цель — уничтожить Германию и немецкий народ».

В это время евреи уже умирали в концентрационных лагерях, а Гитлер уверенно говорил об угрозе, исходящей от них, — через два года после Хрустальной ночи и через пять — после Нюрнбергских законов.

Именно так работают конспирологические теории, которые позже проникли в исламистскую идеологию.

Эту логику можно услышать в речи Хомейни 1963 года, произнесённой в день Ашура под названием: «Шах и Израиль: корень страданий народа Ирана».

В ней он обвинял страну, существовавшую всего 15 лет, и даже не контролировавшую тогда ни Газу, ни Западный берег, в том, что она пытается уничтожить Коран, исламских учёных и сам ислам.

При этом Израиль находился в 1800 км от Ирана.

Так и Рушди легко был превращён в «сиониста», появившись в иранском издании книги Генри Форда «Международный еврей: главная проблема мира», там говорилось: «Еврейское паразитическое влияние становится всё сильнее. Еврейская опасность — теперь называемая сионизмом — угрожает всему миру».

Рушди, его редакторы, издатели, книготорговцы — и в конечном счёте весь Запад — были объявлены частью экзистенциальной угрозы, требующей действий. И поэтому в конечном счете для меня не было удивительно, что язык уничтожения и антисионистская магия сыграли роль в уничтожении двух литературных фестивалей.

Большая ложь — это не литературное произведение. Это способ разрушить воображение, превращая людей во второстепенных персонажей чужого мифа.

Мастер большой лжи Йозеф Геббельс имел докторскую степень по литературе и писал романы. А ещё сжигал книги. Его талант заключался в том, чтобы закреплять большую ложь в туманной области мифического прошлого.

Большая ложь — это способ уничтожить воображение и превратить людей в фигуры чужого повествования.

Идея о том, что евреи загрязняют литературу так же, как загрязняют мир, который они якобы стремятся контролировать, лежала в основе нацистских книжных костров 1933 года.

Сжигали и книги Генриха Гейне. Но нацисты так любили его стихотворение «Лорелея», что продолжали печатать его в антологиях, заменив имя автора словом Аноним.

Это пример того, что иногда называют теологией замещения: они любили слова Гейне, но не любили его самого, поэтому стерли его имя. А если бы Гейне вернулся — как Христос в «Великом Инквизиторе» — чтобы вернуть себе своё стихотворение и свой народ, они бы сожгли и его.

«Народ вечности не боится»

Сегодня можно увидеть то, что историк Саул Фридлендер называл «искупительным антисемитизмом», в одном из самых известных пунктов устава ХАМАСа, который исламисты часто цитируют, перекликаясь с нацистским проектом, вдохновившим их: «Судный день не наступит, пока мусульмане не будут сражаться с евреями. Еврей будет прятаться за камнями и деревьями, и камни и деревья скажут: “О мусульманин, о Абдулла, за мной прячется еврей — приди и убей его”».

Мысль о том, что евреев нужно убивать повсюду и одновременно, ужасна сама по себе. Но именно фраза «Судный день не наступит» превращает этот текст в боевой клич, потому что становится ясно: цель — ускорить конец, заставить его наступить.

Именно поэтому Исламская Республика Иран готова использовать ядерное оружие, как они сами заявляют. Именно поэтому лозунг: «Хайбар, Хайбар, о евреи» соединяются с лозунгом: «Мы не хотим двух государств — мы хотим 1948 год».

Врагом объявляется настоящее, а значит и сама история.

Можно называть это борьбой за землю. Но если вы хотите «Палестину от реки до моря», как будто она когда‑то была такой, вы воюете не за пространство, а за время.

В поразительной колонке, написанной после 7 октября 2023 года и обращённой к «Израильскому еврею во время войны», алжирский писатель Камель Дауд признавался: «Меня воспитали так, чтобы не признавать еврея, израильтянина — а видеть в тебе врага Бога, Палестины, справедливости, Пророка и почти всего остального».

Он продолжает: «Я ненавидел тебя и тайно желал твоего исчезновения. Мне говорили, что тогда моя жизнь снова обретёт смысл».

Колонку Дауда невозможно свести к нескольким цитатам. Но в одном месте он пишет о том, как страдания палестинцев превращаются в мифический символ — точно так же, как евреев учили ненавидеть в качестве мифического зла: «Их война не пробуждает в нас желание освободить их; она пробуждает желание убить тебя. “Дело” становится побочным продуктом нашего ухода от реальности».

Прошлой весной Салмана Рушди вынудили отказаться от приглашения выступить с речью на церемонии вручения дипломов в Claremont McKenna College.

Ассоциация мусульманских студентов — при поддержке местного отделения Совета по американо‑исламским отношениям — потребовала не «предоставлять ему платформу» из‑за его «тревожных заявлений».

Эти заявления были сделаны в немецком подкасте. Говоря о протестах в университетах, Рушди сказал: «Эмоциональная реакция на смерть в Газе — это абсолютно понятно. Но когда это переходит в антисемитизм, а иногда и в прямую поддержку ХАМАС, это становится очень проблематичным».

Хотя он поддерживает создание палестинского государства, Рушди добавляет: «Сегодня оно управлялось бы ХАМАС. Это было бы государство, похожее на Талибан. И клиентское государство Ирана. Этого ли хотят прогрессивные движения западной левой политики?»

Возможно.

В любом случае юрист Совета по американо‑исламским отношениям предупредил колледж, что приглашение Рушди «противоречит ценностям инклюзии».

Так перевёрнутая логика фетвы — где инклюзия и исключение, речь и ересь меняются местами — больше не нуждается в самой фетве. Она уже нашла новые формы.

Я ощутил противоположность этой логике — сопротивление стремлению уничтожить саму возможность несогласия — когда смотрел мемориальную церемонию памяти жертв резни на Бонди‑Бич.

Раввин, проводивший службу, был тестем убитого раввина Хабада — отца пятерых детей. Тот шёл к стрелкам с поднятыми над головой руками, апеллируя к их человечности и, возможно, выигрывая несколько драгоценных секунд, чтобы другие могли спрятаться, прежде чем отец и сын, террористы, убили его.

Было удивительно видеть, как человек, недавно так многое потерявший, утешает других с такой убеждённостью.

Признав, что «самая тёмная форма зла осквернила это святое место», он твёрдо сказал: «Тьма не скажет последнего слова. Свет победит».

Особенно поразило, насколько он был уверен в этом.

В день, когда погиб его зять, «он не успел зажечь даже одну свечу. Сегодня мы зажигаем все восемь».

Снова и снова он повторял: «Больше света, больше любви, больше единства».

Любавичский Ребе учил, сказал он, «что тьма не побеждается гневом или силой. Тьма преображается светом».

Мы обязаны этим пятнадцати «драгоценным душам», сказал он, и назвал каждого погибшего, предлагая качество, которому следует подражать.

Он начал с женщины, которая не была еврейкой, «но пришла поддержать своего мужа и общину»: «Пусть мы будем рядом друг с другом даже тогда, когда мы разные. Пусть будем союзниками тех, кто нуждается в нас».

Его представление об инклюзии основано на убеждении, что каждый человек создан по образу Б‑га: «Сидней может и должен стать маяком добра, где люди заботятся друг о друге, где доброта звучит громче ненависти».

И после того, как он назвал каждого погибшего, включая десятилетнюю девочку, он говорил о семи законах Ноаха, данных после Потопа всем людям: жить порядочно и ответственно, почитать Б‑га и уважать святость человеческой жизни.

Поразительно, насколько эти принципы просты, прекрасны и трудно достижимы.

Затем он добавил: «А для нас, евреев, это означает жить гордо и открыто как евреи».

Его общину оскорбляли лозунгами геноцида, игнорировали, унижали, терроризировали и убивали — но это не определяет ни его жизнь, ни Австралию.

Раненый на Бонди‑Бич Арсен Островский писал о том, сколько обычных австралийцев бросились помогать.

Почти кощунственно сравнивать это широкое понимание общности с логикой устава ХАМАСа или с узким миром политизированных литературных фестивалей, где гармонию обещают через исключение. Поэтому я закончу повествование в Нью‑Йорке, как я прибыл на четвёртый вечер Хануки, через три дня после резни на Бонди.

Я думал о жертвах. И, честно говоря, думал о возможности насилия. Именно поэтому нужно было прийти.

Огромная менора была сделана изо льда и повторяла менору из Храма в Иерусалиме, изображённую на арке Тита в Риме, хотя ветвей у неё было больше.

Я не люблю толпы, а на Пятой авеню было тесно между зданием и потоком машин.

Но радость людей, которые танцевали, и слова одной из песен особенно тронули меня: «Народ вечности не боится долгого пути».

Полицейские были рядом. Никто не говорил, что не сможет защитить нас, хотя вокруг было немало мест, откуда мог бы стрелять снайпер, и я, признаюсь, огляделся.

Но было важно увидеть лица людей — тех, кто танцевал, смотрел, проходил мимо или ехал в машинах. Людей, разделяющих основные объединяющие ценности.

И я нашёл девиз, который не стирает меня и мою историю, а уважает их, и уважает свободу, которую моя страна всё ещё обещает и защищает.

Народ вечности не боится долгого пути.

И никто не должен бояться.

Оригинальная публикация: The World the Fatwa Made