Книга профессора Гершона Дэвида Хундерта «Евреи в Польско-Литовском государстве в XVIII веке: генеалогия Нового времени», впервые изданная в 2004 году, полемична по отношению к преобладающей в еврейской исторической науке тенденции рассматривать опыт западноевропейского еврейства как образец для описания процесса модернизации, или перемен Нового времени. Автор, используя широкий круг разнообразных источников и литературы предмета, предпринимает успешную попытку выяснить, почему основой менталитета восточноевропейского еврейства стала позитивная оценка своей национальной идентичности. «Лехаим» знакомит с фрагментами из книги.
С начала хх столетия ученые единогласно высказывали мнение, что институты еврейской автономии в xviii в. переживали глубокий кризис . При объяснении этого явления подчеркивались различные взаимосвязанные факторы. Одни специалисты усматривали его причины в растущем гнете и гонениях, увеличении налогового бремени, экономическом спаде. Другие связывали кризис с “вмешательством” магнатов‑аристократов во внутренние дела органов еврейского самоуправления. Согласно Бенциону Динуру, всесторонне изучившему нравоучительные трактаты и проповеди того времени, основной повторяющейся в них жалобой было то, “что власть в еврейской общине захватили авторитарные лидеры, завсегдатаи аристократических дворов и люди, имеющие доступ к политическим рычагам” . Эти “новые люди” превратили “еврейское самоуправление в фикцию, в карикатуру” .
Сторонники еще одного направления исследований кризиса более сосредоточены на внутреннем развитии кагалов Польско‑Литовского государства, раздорах и смятении, сопровождавших борьбу за власть и описываемых в категориях “классовой борьбы”. Чаще всего в центре внимания здесь оказываются ремесленники, которые в условиях экономического спада и гнета эксплуататоров требовали представительства в более демократическом кагале.
Хотя институт кагала в xviii в., несомненно, сталкивался с проблемами и трудностями, фактически в подавляющем большинстве городов и местечек Восточной Европы он продолжал успешно функционировать и в xix столетии. Как отмечалось выше, кагал служил институциональным воплощением автономии евреев в городах и местечках, где они проживали. Автономия кагала и его сравнительная отгороженность от воздействия внешних факторов, однако, не означали, что он был полностью отделен от структуры государственной власти и политического управления. В xviii в. противоречия между автономией и интеграцией действительно возрастали, но эти противоречия не служили признаками “кризиса”, который усматривают здесь некоторые историки . Возможно, что и сама антиномия “автономия—интеграция” больше затемняет, чем проясняет суть рассматриваемого явления.
Ниже будет предпринята попытка осветить некоторые аспекты парадоксальной неразрывной связи польских евреев с еврейскими общинными институтами. Хотя взаимоотношения между еврейскими институтами и другими властными структурами становились более тесными и многообразными, это не повлекло за собой столь же выраженной тенденции к аккультурации и интеграции на индивидуальном уровне. Автономная еврейская община оставалась одним из важнейших факторов формирования идентичности евреев Восточной Европы.
На протяжении xviii в. уровень и степень “вмешательства” владельцев городов и королевских чиновников в деятельность еврейских общинных институтов возрастали. Это “вмешательство” можно рассматривать и как признак прогрессирующей интеграции евреев в экономику частных владений магнатов‑аристократов, а также в экономические сферы, контролируемые королевскими чиновниками. Кагал был не единственным инструментом посредничества и взаимодействия между отдельными евреями и властными структурами.
Некоторые торговые агенты, посредники и арендаторы напрямую устанавливали контакты с аристократами и их управляющими. Находясь в непосредственном контакте с носителями власти, они иногда осмеливались подвергать сомнению авторитет старейшин общины, однако это необязательно освобождало их от контроля со стороны последней. Если покровитель еврея был не слишком опасен, община могла принять ответные меры — осуществить отлучение или угрожать этим .
В актовой книге общины Мстиславля (Мстилав, Амчислав) в 1731–1732 гг. был зафиксирован следующий акт отлучения: “Нечестивый доктор Исаак оказал неповиновение главам кагала, а его жена, да будет имя ее стерто, танцевала со шляхтичами. Когда старейшины кагала учинили Исааку допрос, он говорил с ними с величайшим неуважением. Он также явился в помещение кагала вместе со своим шляхтичем [пуриц]. Продолжая в том же духе, он прямо оскорблял старейшин в присутствии шляхтича. Посему на него вместе с женой, да будет стерто ее имя, наложен запрет [участвовать в религиозных обрядах], и он отлучен от всего святого”.
Изложение подобных событий у Семена Дубнова выдержано в общем тоне давней историографии. Согласно его описанию, еврейское общинное управление в Польско‑Литовском государстве xviii столетия находилось в состоянии углубляющегося внутреннего ослабления и распада . В качестве подтверждающего эту точку зрения аргумента Дубнов цитирует “язвительные” замечания некоего поляка, высказанные в 1744 г. Хотя их содержание чрезвычайно важно и выразительно, Дубнов приводит их в отрыве от контекста. Он не упоминает и тот факт, что цитируемые слова взяты из религиозного диспута в Бродах, состоявшегося по инициативе епископа Кобельского в 1743 г. (см. главу 3). Евреи тогда ответили на миссионерскую проповедь Кобельского, выдержанную в духе средневековых христианско‑иудейских диспутов, а указанные замечания анонимного автора были уже реакцией на этот ответ.
Приведенный ниже текст — это фрагмент ответа, адресованного представителю евреев из Брод. Проповедь Кобельского опиралась на locus classicus в подобных дебатах, а именно на Книгу Бытия (“Не отойдет скипетр от Йеѓуды… пока не придет [в] Шило…” — 49:10), которая якобы свидетельствует, что Иисус [Шило] — это Мессия, ибо его приход совпал с утратой евреями государственной независимости. Ответ евреев гласил, что, поскольку они потеряли независимость за сотни лет до прихода Иисуса, слово “скипетр” следует понимать как светское управление, а евреи пользуются автономией и живут по своим собственным законам и в самой Речи Посполитой .
Анонимный сотрудник Кобельского в ответ на это утверждение евреев заявляет следующее: “Сколь же жалок этот скипетр, подобен детской игрушке и комедии, ведь ваше [само]управление и свободу исполнять иудейские заповеди вы арендуете у христианских господ. Даже раввина вы никогда не можете выбрать, а получаете только того, кто купит себе эту должность пожизненно или арендует на время у христианского господина. Так же дорого покупается и должность — пожизненная или предоставляемая на определенное время — любого старейшины кагала. Только после того, как вы заплатите всему королевству, воеводам, помощникам воевод и разным прочим чиновникам и панам, вы можете иметь свои синагоги и жить еврейской жизнью… Ни для кого не секрет, что у некоторых христианских панов вы в большем почете, чем бедные христиане, однако это уже само по себе показывает, что и вашу жизнь в соответствии с еврейской религией вы арендуете или покупаете у тех же панов, столь к вам благосклонных. Ведь паны ценят вас не за вашу веру и не за ваш еврейский образ жизни, а за свои доходы и пользу, которые получают от вас” .
Этот фрагмент служил дополнительным подкреплением для той тенденции исторической интерпретации, которая характерна для работ Дубнова, Рафаэля Малера, Симхи Асафа и Майера Балабана, единодушно подчеркивающих степень зависимости евреев от прихотей шляхты в целом и магнатов‑аристократов в частности. Действительно, Малер начинает главу о “еврейской автономии” в Польше xviii в. таким утверждением: “В эпоху неограниченного правления шляхты в Польше еврейские общины и надобщинные органы еврейского самоуправления подпали под контроль правящего класса и постепенно утрачивали свое право на автономию” .
По мнению упомянутых историков, в этом отношении различия между королевскими и частными городами были незначительны. Отражая общий антишляхетский тон польской историографии первых десятилетий xx столетия, Балабан опубликовал многочисленные фрагменты мемуаров и дневников польских шляхтичей, в которых описывается их своеволие и жестокость в обращении с евреями . В одной из своих работ он утверждал, что положение евреев в “городах частного владения было не лучше”, чем в королевских .
Позднее Якуб Гольдберг написал, что, несмотря на значительные привилегии, которыми порой наделяли евреев в городах частного владения, их общественный и правовой статус в королевских городах был выше . Такая позиция имеет некоторые основания, но в конечном счете она искажает общую картину и препятствует более тонкому пониманию этого периода. Действительно, с формальной точки зрения евреи были защищены широкими королевскими привилегиями и имели возможность пользоваться государственной судебной системой, вплоть до обращения к монарху, однако в королевских городах конкуренция с христианами принимала более жесткие формы, а городские законы, касавшиеся евреев, носили более ограничительный характер, чем в городах частного владения. Гольдберг описывает кагалы в городах частного владения, не указывая на различия в их положении как интегральную составную часть администрации владений магнатов. Он подчеркивает “феодальную зависимость” кагалов от владельцев городов, что на протяжении xvii–xviii в. обусловливало их все возраставшее вмешательство во внутренние дела еврейских общин . Зачастую пан или его представитель утверждали постановления раввинских судов, тщательно контролировали финансы кагала, а раввинские должности, как отметил процитированный выше сотрудник епископа Кобельского, можно было получить лишь после выплаты определенной суммы владельцу города. При этом в исторических работах единодушно признается, что в xvii–xviii столетиях евреи последовательно перемещались из королевских городов в частные. К xviii в. явное, а вероятно, и подавляющее большинство евреев проживало в принадлежавших магнатам‑аристократам поместьях и городах. Если с юридическими правами и уровнем личной свободы дело здесь действительно обстояло хуже, чем в королевских городах, чем тогда можно объяснить явное предпочтение частных городов десятками тысяч евреев? Оставляя в стороне вопрос, насколько адекватно термин “феодальный” отражает положение евреев, нельзя не признать, что в городах частного владения они находились в условиях правовой зависимости. На основании закона, принятого в 1539 г., вся полнота юрисдикции над евреями в городах их проживания переходила от короля к аристократам — владельцам городов. Лишь в редких случаях еврейское население проживало в городах, принадлежавших духовенству . Действительно, владельцы городов стремились ограничить свободу передвижения проживавших у них евреев. Иногда они даже издавали законы, запрещавшие брак с людьми, не проживавшими в их владениях, во избежание переселения молодой супружеской пары в другое место. Тем самым евреи оказывались в таком же положении, что и христианские жители городов частного владения, чья свобода передвижения также была ограничена .
Ежи Игнаций Любомирский, владелец Жешова, требовал от каждого взрослого мужчины‑еврея письменное обязательство, что он не переедет из города и не выдаст своих дочерей замуж за жителей других городов без разрешения владельца города . Тот же аристократ в своем указе от 1735 г. разрешал еврейским новобрачным жить в доме тестя за пределами Жешова не более двух лет, да и то при условии, что их возвращение будет гарантировано определенными гражданами города, которых он укажет. Нарушители этого указа не только ставили своих гарантов в опасное положение, но и могли быть принудительно возвращены в город и даже арестованы за “уклонение от подданства” . Подобного рода указы, которые иногда были направлены на то, чтобы приданое невесты осталось в городе, но значительно чаще относились и к жениху, и к невесте, многократно издавались в городах частного владения . Владельцы городов старались удержать у себя людей богатых и тех, чьи занятия обеспечивали им доход . Бедным же могло угрожать изгнание за пределы данного владения .
Очевидно, что владельцы городов были прежде всего заинтересованы в своем собственном экономическом процветании, однако часто повторяющиеся переиздания указов, ограничивавших свободу передвижения евреев, позволяют предположить, что они не всегда успешно исполнялись.
Станислав Понятовский, отец будущего короля, включил в привилегию, данную им еврейской общине Язловца (Подолия) следующее предписание: “Учитывая закон, действующий в других городах в отношении тех, кто отдает своих детей [замуж] в чужую юрисдикцию, обеспечивая их приданым и, соответственно, принося городу убытки, я строго приказываю, чтобы евреи Язловца селили своих детей возле себя” . Хотя такого рода законодательный акт и кажется подтверждением “феодальной” зависимости евреев Язловца, вместе с тем его можно рассматривать и как свидетельство ограниченной власти панов. Некоторым владельцам городов приходилось прибегать к уговорам, чтобы удержать евреев в своем подчинении. В 1762 г. Ян Клеменс Браницкий приказал заплатить 100 польских флоринов Вольфу Московичу из Тыкоцина, женившемуся на женщине из Шклова, чтобы склонить молодоженов остаться жить в Тыкоцине .
Несмотря на эти ограничения, еврейское население Польско‑Литовского государства отличалось большой мобильностью. Опасность ухода евреев из города самым существенным образом ограничивала власть его владельца. Евреи применяли свои знания и опыт в торговой, производственной и управленческой сфере, прямо или косвенно служа аристократу. Взамен он обеспечивал им мир, безопасность, надежный порядок и относительную автономию. Доходы, которые приносили евреи, были исполнением их части соглашения, а если владельцы городов не выполняли свои обязательства, евреи могли потребовать изменить ситуацию, угрожали покинуть город или осуществляли эту угрозу . Понимание, что евреи могут покинуть город в поисках лучших условий жизни в других местах, неизбежно влияло на планы и решения владельцев городов. Поскольку последствия такого оборота дела были весьма серьезны, владелец города вряд ли стал бы руководствоваться в своих действиях исключительно собственными прихотями .
Высказывались мнения, что магнаты стремились подчинить сельских евреев власти кагалов, находившихся в их частных городах, настаивая, чтобы они не подчинялись “чужим” кагалам, но свидетельств тому мало. Кажется, известен лишь один случай, когда такое требование было выражено прямо, но возможно, что тем самым владелец города лишь поддержал требование местного кагала . На протяжении xviii в. между большими и малыми общинами происходили многочисленные споры по вопросам правовой компетенции.
В 1749 г. арендаторы и шинкари из деревень близ Тарлова потребовали от еврейского земского суда признания их неподвластности юрисдикции общины этого города . Представители обеих сторон явились к старейшинам земства (галиль). Кагал Тарлова представил документы и протоколы Совета земель, точно указывающие, какие деревни подпадают под его юрисдикцию. Судьи признали документы подлинными и постановили, что жители этих деревень должны продолжать подчиняться тарловскому кагалу. Это означало, что жителям деревень надлежит не только платить свои налоги через тарловский кагал, но и хоронить в Тарлове своих покойников, обрезать своих сыновей, приводить скот на убой к тарловскому шойхету и заключать браки под руководством тарловского раввина. К решению суда прилагался список из 19 деревень и 1 местечка, которые “принадлежали” Тарлову. В документе ничего не говорится о каком‑либо вмешательстве владельца города, хотя это не означает, что магнату было безразлично решение суда — в конце концов, документ хранился в его архиве. Другой документ из того же архивного дела свидетельствует, что в 1788 г. владелец Тарлова выступил на стороне местного кагала, обвинившего другую общину в узурпации власти над “принадлежащими” данному кагалу деревнями . Иногда владелец города давал формальное разрешение евреям, проживавшим в местечках, расположенных на его землях, подчиняться юрисдикции кагала в городе, принадлежавшем другому магнату .
В первой половине xviii в. десятилетиями продолжались споры между центральной общиной самого Львова и малыми общинами Львовской области. Адам Миколай Сенявский и Август Александр Чарторыйский многократно вмешивались в эти споры, пытаясь уладить дело, когда все усилия еврейских областных советов и Совета земель оказались безуспешными . В других случаях во вмешательстве магнатов необходимости не было. Например, в 1717 г. на съезде Совета земель удалось достичь соглашения между общиной Кракова и меньшими городами этой области .
Подобным образом обстояло дело с апелляциями евреев на решения местных судов в суды более высокой инстанции — окружные или земские. Чаще всего владельцы города давали евреям разрешение на обжалование постановлений местных судов у старейшин округа или земли, заседавших в городах, принадлежавших другим магнатам либо королю .
Известен один случай, когда владелец частного города запретил проживавшим в нем евреям обжаловать постановления местного суда в еврейском окружном суде, находившемся в королевском городе. В 1682 г. Ян Францишек Валевский, владелец города Добра Серадзкой области, запретил подобные обращения в суды высшей инстанции, поскольку это противоречило его прерогативам как владельца города .
Еврейские общинные суды были воплощением юридической и культурной автономии еврейской общины, может быть, даже в большей степени, чем само руководство последней. В разных странах уже с эллинистической эпохи евреям было предоставлено право вести свое независимое судопроизводство в соответствии с традициями их предков. Раввинистическая литература в предельно суровых выражениях клеймила практику обращения в нееврейские суды. В Польско‑Литовском государстве вопреки раввинским нормам практика обращений в магнатские или королевские суды в поисках справедливости, безусловно, имела место еще до наступления xviii столетия, однако именно в этом веке она стала более распространенной. Например, на протяжении xviii столетия число дел, где и истец, и ответчик были евреями, но при этом непосредственно обращались к официальному государственному судье во Львове, стало превышать число поступавших обжалований на решения раввинских судов .
Несколько раз в Польско‑Литовском государстве предпринимались попытки — по примеру нововведений того времени в немецких землях — ограничить юрисдикцию еврейских судов обрядово‑ритуальной сферой . В Лешно в 1707 г. был издан указ, в соответствии с которым евреи подпадали под муниципальную юрисдикцию во всех гражданских и уголовных делах . Владелец Шклова Сенявский попытался в 1725 г. внедрить подобную практику в своем городе . При этом похоже, что в обоих случаях эти далеко идущие указания так и остались нереализованными.
В течение указанного периода избрание раввина — главного судьи общины — все чаще требовало согласования с властными структурами вне самой общины, у которых эту должность следовало покупать или которым надо было вносить специальную плату за вступление в нее . Более того, в городах частного владения раввина рассматривали едва ли не как представителя администрации. Его авторитет был призван служить интересам владельца города; а размер вознаграждения подлежал утверждению управляющим имением . Как выразился один проповедник того времени, “должность наставника [при раввинате] была в некоторых местах настолько извращена, что раввинат превратился в учреждение по сбору налогов. Во многих местах у евреев отняли [контроль] над раввинатом, и они не имеют права голоса по этому поводу” .
Другой раввин того времени счел необходимым подчеркнуть, что члены общины “приняли меня ради Всевышнего, и за раввинскую должность не было ничего заплачено. Они всегда выступают на моей стороне перед властями, так что за эти двенадцать лет ни одного гроша не было заплачено… в отличие от других общин нашей страны, где в каждом городе и местечке раввин назначается за деньги, большая часть которых распределяется между паном и кагалом. Вследствие наших многочисленных грехов это злоупотребление становится в нашей стране все более частым” . Сама по себе практика покупки раввинской должности была не нова, однако новым в xviii в. стало то, что официальный взнос за назначение на нее получал владелец города, а не кагал, как было принято раньше. Это оказалось коренным изменением, свидетельствовавшим о растущей, хотя еще и неполной, интеграции еврейских общин с имениями магнатов. Требование оплачивать письменное утверждение на должность раввина (rabinostwo, или konsens), выдаваемое владельцем города или управляющим, не означало их попытки добиться определенного рода культурного господства над “своими” евреями. Такой подход властей к делу следует рассматривать как сугубо инструментальный. Они были заинтересованы в успешном функционировании еврейских общин, особенно в своевременном исполнении ими налоговых обязательств (что, по их представлениям, зависело от распоряжений раввина), а также в материальных доходах от продажи раввинской лицензии.
Проповедники того времени обвиняли в покупке должностей у шляхты как раввинов, так и старейшин . Чаще всего им вменялось в вину, что они стали завсегдатаями во дворцах аристократов и служат их интересам, а не еврейской общине. В действительности владельцы городов обычно не назначали старейшин общины, хотя иногда такое случалось. В привилегии, выданной в 1715 г. Юзефом Потоцким евреям города Куты, оговаривалось, что двое из четырех старейшин будут избираться, а двое назначаться владельцем города . Следует добавить, что итоги ежегодных выборов старейшин должны были утверждать власти: в королевских городах — воевода, в городах частного владения — владелец города или управляющий . В огромных владениях, принадлежавших семьям Сенявских и Чарторыйских, где проживало более 30 тыс. евреев, “главенствующие позиции в еврейской общине занимали евреи, имевшие тесные связи с владельцами имений” .
Несомненно, независимость кагала была относительной. Владельцы городов вмешивались в выборы, тщательно следили за сбором налогов и выполнением других функций кагала. Его реальную власть можно назвать скромной по сравнению с могуществом аристократов, которые, как правило, игнорировали еврейскую общинную автономию, если того требовали их интересы. В то время как кагал настаивал на своем праве контролировать все, что относилось к внутренней жизни общины, пан мог беспрепятственно проигнорировать таковые притязания, если ему это было нужно. Например, в 1732 г. владелец Бердичева даровал цеху еврейских портных привилегию, гарантировавшую, что он будет защищать интересы цеха в случае любого вмешательства в его внутренние дела со стороны кагала .
Некоторые историки рассматривали происходившие в крупных еврейских общинах конфликты как форму классовой борьбы, иногда выливавшейся в жесткую оппозицию ремесленников по отношению к олигархическому кагалу . Рафаэль Малер представил эти события в главе “Борьба еврейских масс против гнета кагала” . Прежде чем дать оценку выводам Малера, следует отметить некоторые факты, усложняющие эту картину событий. Малер, Марк Вишницер и многие другие часто смешивают борьбу за должности между богатыми членами общины с борьбой между ее низшими и высшими слоями. Отчасти это можно объяснить неверным пониманием терминов pospólstwo (польск.) и ѓамон (ивр.), буквально означающих, соответственно, “народ” и “массы”. Однако в документах xviii в. эти термины употребляются по отношению к тем, кто платил достаточно высокие налоги, чтобы претендовать на получение должности, но в данный момент таковую не занимал. В заблуждение также вводит тот факт, что низы и ремесленники действительно участвовали в весьма драматичных и жестоких столкновениях, но лишь в качестве пешек, а не самостоятельных борцов.
Приведя несколько постановлений Литовского Ваада xvii в., в которых оговаривались всё более суровые наказания для тех, кто плел интриги и создавал заговоры, направленные против кагала, однако без каких бы то ни было уточнений, кем они были, Малер приступает к анализу общественных явлений xviii столетия. В 1752 г. в Познани воевода отменил выборы трех должностных лиц кагала, очевидно, по просьбе прежнего руководства общины. Но в документах нет никаких свидетельств, что эти трое представляли низшие слои общины или ремесленников. В следующем году к должностным лицам кагала добавился “совет двадцати одного”. Новый орган был призван рассеять подозрения членов общины, которые они питали по отношению к старейшинам . И в этом случае источники вновь ничего не сообщают о социальном происхождении членов нового совета. Несколько раньше в Иновроцлаве выдвигалось требование, чтобы в состав выборщиков были включены представители богатых семейств, среднего класса и ремесленников. В этой общине, как подчеркивает Малер, две из четырех высших должностей в администрации кагала находились в руках двух самых богатых семей.
В 1763 г. произошел бунт в крупнейшей еврейской общине западной Польши — городе Лешно, называемом евреями Лисса. Малер утверждает, что причиной, приведшей к жестокому бунту “разгневанных масс”, стали слишком высокие налоги в этой общине: “[Они] потащили старейшин общины в синагогу и вынудили их поклясться, что они оставят свои посты. Однако владелец Лешно… Сулковский встал на сторону низложенного руководства общины и подверг наказанию главных бунтовщиков. Трое из них были закованы… в [куну] в течение трех последующих суббот, а четвертый был приговорен к четырем неделям тяжелых работ” . В ходе бунта старейшины, считавшиеся наиболее виновными, были подвергнуты обряду так называемых прижизненных похорон. В 1792 г. кагал Лешно издал указ, согласно которому ремесленникам и прочим гарантировалось участие в делах общины. В случае принятия решений по серьезным вопросам указ предписывал старейшинам собирать совет, который включал бы представителей торговцев пушниной, шерстью, зерном или кожей, шинкарей, лавочников, торговых посредников, портных, скорняков и ювелиров. Члены совета обладали семью голосами, а старейшины общины — тремя. Членам совета предоставлялось право проверять бюджет и расходы общины. Малер полагает, что относительная политическая сила ремесленников в западной части Польши и осуществленные там частичные реформы указывают на более “прогрессивный” характер этой части страны, теснее связанной с немецкими землями и находившейся под влиянием протекавших там процессов. Например, он отмечает, что даже до разделов Польши программа начальной школы в Лешно включала чтение и письмо на немецком языке.
В Люблине конфликт по поводу налогов привел к расширению кагала за счет новых вошедших в него членов, называемых в польских источниках “народные советники” (radcy pospólstwo) . Вероятно, это название относилось к крупным налогоплательщикам, которые не занимали никаких должностей. В городе Дубно на Волыни кагал получил от владельца города Яблоновского распоряжение о роспуске еврейских ремесленнических цехов портных, мясников, пекарей и прочих и запрете им создавать новые объединения на том основании, что эти цеха притесняют бедняков из общины .
Белорусский город Минск стал ареной борьбы, ожесточившейся после того, как переданные местным представителям государственной власти петиции с протестами против коррупции руководства кагала не привели ни к каким результатам . Евреи в сопровождении солдат заняли помещения кагала. Присутствие солдат указывает на то, что участниками событий были не только ремесленники и беднота — основные столкновения происходили в высших слоях еврейского общества. Общинные протоколы, документы и бухгалтерские книги изъяли и доставили старосте — королевскому чиновнику, ответственному за город.
Был организован бойкот прямых и косвенных (так называемая коробка, прежде всего на продажу мяса) общинных налогов, а старейшинам запретили входить в синагогу. В конце концов последним при поддержке местных чиновников удалось восстановить свою власть. Последующие попытки оппозиции апеллировать к вышестоящим судам в Гродно и Вильно также оказались безуспешными. Спустя некоторое время предводитель бунта был побит и закован в общинную куну.
Хотя приведенные факты нуждаются в дополнительных исследованиях, ясно, что эти разнообразные беспорядки и бунты не были проявлением классовой борьбы в Польско‑Литовском государстве xviii в. или выступлениями еврейских низов, требовавших своего представительства при определении размеров налогообложения. Это была прежде всего борьба за власть среди наиболее богатых слоев населения, в ходе которой обе стороны манипулировали массами.
В Вильно бурное противостояние между раввином Шмуэлем бен Авигдором и кагалом раскалывало общину на протяжении десятилетий . Раввин получил свою должность, будучи еще совсем молодым, благодаря весьма внушительному взносу кагалу, сделанному его тестем Йеѓудой бен Элиезером. На расширенном совете общины, собравшемся для принятия решения, был оформлен соответствующий официальный документ о назначении раввина, скрепленный 110 подписями . Но хотя молодой человек и имел соответствующую квалификацию, позволяющую ему занять должности раввина, он был не в состоянии стать духовным лидером общины Вильно, где находились столь видные ученые .
Конфликты между Шмуэлем бен Авигдором и общиной начались после смерти влиятельного Йеѓуды бен Элиезера и разгорелись, когда раввин попытался укрепить свои позиции в кагале, поставив на ключевые посты своих сторонников и родственников. Руководство кагала противостояло этим попыткам, как и широко развернувшейся коммерческой деятельности раввина, побуждавшей его совершать деловые поездки в Россию, Кенигсберг и Гданьск. В конфликт, который то усиливался, то ослабевал в зависимости от того, избирались в руководство кагала сторонники или противники раввина, оказались вовлечены самые разные уровни общегражданских и еврейских судебных инстанций. Споры продолжались 15 лет (1762–1777 гг.), но в итоге раввин победил: кагал обязался выплатить ему компенсацию за денежные убытки, понесенные в периоды, когда его власть была ограничена. В 1777 г. документы, отражавшие позиции обеих сторон, были официально сданы на хранение в окружной (grod) суд Вильно .
Четыре года спустя Шмуэль бен Авигдор вызвал новую, еще более яростную вспышку недовольства своими финансовыми претензиями к кагалу. Оппозицию возглавил Аба бен Зеэв‑Вольф, а центральной фигурой среди сторонников раввина стал Йосеф бен Элияѓу‑Песелес — один из богатейших купцов Вильно. В этот момент в споры включился “народ” (pospólstwo): купцы и цеховые ремесленники, принявшие сторону раввина в надежде получить его поддержку в борьбе против высоких кагальных налогов . Подобные союзы ясно показывают, что это была “открытая война внутри правящих групп” общины, а не бунт низов .
Небольшая группа интеллектуалов из числа людей, стремившихся к реформам еврейской жизни в Польско‑Литовском государстве, также заняла сторону раввина. Наиболее известным из них является Шимон бен Зеэв‑Вольф. Виленский Гаон Элияѓу бен Шломо‑Залман (1720–1797) не играл заметной роли в спорах, но со временем присоединился к противникам раввина.
Риторика сторонников Шмуэля бен Авигдора указывает на то, что они стремились выступать в роли защитников беднейших слоев общины. Они обвиняли руководство кагала в грабительской политике налогообложения, которая вела к процветанию богатых и угнетению бедных. Как говорилось в меморандуме Йосефа бен Элияѓу Песелеса, “всякий, имеющий сердце, не может без слез смотреть на эти страдания”.
Рассматриваемый в еврейских и гражданских судах разных уровней, сопровождаемый полемическими памфлетами на польском языке, публикуемыми обеими сторонами, этот конфликт стал и еще одним полем битвы между реформаторами и консерваторами в среде польских магнатов. Раввина поддерживал епископ Игнаций Массальский (1729–1794), сын великого гетмана литовского, сторонник реформаторской партии Чарторыйского, возглавлявший Комиссию национального просвещения, пока не был смещен с этого поста за финансовые злоупотребления. Массальский являлся своего рода политическим оппортунистом и считался человеком, состоявшим на платной службе у русских. Впоследствии его вместе с шестью другими людьми повесила разъяренная варшавская толпа . Врагом и соперником Массальского был Кароль Радзивилл (1734–1790), видный член группы консервативно настроенных магнатов, выступавших на стороне кагала. Сказочно богатый, Радзивилл отличался грубым и непредсказуемым нравом и своими выходками прославился не меньше, чем богатством .
В ходе полемики каждая сторона обвиняла другую в подкупе свидетелей и даче ложных показаний . Лжесвидетельствовавшие против раввина утверждали, что он брал взятки, принимал решения, противоречившие Ѓалахе, и часто бывал пьян. В начале 1785 г. кагал сместил раввина с должности, сделав это, однако, без согласования с областным главой (воеводой), который в свое время утвердил его назначение. Шмуэль бен Авигдор отказался признать законность этого решения. Воевода согласился с ним и поддержал требование раввина о проведении слушаний в раввинском суде “главной общины” Литвы.
Провести раввинские слушания не удалось, и кагал обратился к воеводе с петицией, в которой раввин обвинялся в недостаточном для занятия такой должности уровне образования, а также нарушении заповедей. Для рассмотрения аспектов дела, не имевших прямого отношения к религиозным вопросам, был назначен трибунал из трех польских судей‑христиан.
В суде присутствовали представители четырех групп — новоизбранный кагал, состоявший преимущественно из сторонников раввина, сам раввин, предыдущий кагал и “народ” (pospólstwo), в состав которого входили члены ремесленных цехов и купцы. И предыдущий кагал, и раввин наняли польских адвокатов‑христиан. Для того чтобы представлять группы, составлявшие pospólstwo, было выбрано семь человек. Двое представляли 102 портных, один — галантерейщиков (szmuklerzy). Шимон бен Зеэв‑Вольф был выбран жестянщиками. Остальные уполномоченные представляли 65 скорняков, 95 купцов, 29 ювелиров и граверов. Полномочия седьмого свидетеля подтверждались 72 подписями, главным образом членов расширенного совета общины. В общей сложности петиции подписали 447 человек — цифра впечатляющая, даже если допустить возможное дублирование подписей. В то время расширенный совет общины (асефат рахаш) включал около 180 членов. Согласно данным переписи, проведенной за год до этого, в Вильно насчитывалось в общей сложности 1642 еврейские семьи.
Есть все основания полагать, что петиция 1785 г. не выражала мнение всех 447 подписавших подтверждение полномочий своих представителей при первоначальном рассмотрении дела в воеводском суде . Более вероятным представляется то, что Шимон бен Зеэв‑Вольф значительно превысил собственные полномочия, подготовив эти документы, которые “угрожали самому существованию кагала как автономного института” .
Раввин был неудовлетворен ходом рассмотрения дела и стал искать альтернативные пути его решения. Радзивилл согласился вмешаться: он отменил результаты выборов нового кагала, устроенных по распоряжению трибунала, и приказал перенести рассмотрение дела в еврейский общинный суд города Слуцка, которым владел, но этого не произошло из‑за сопротивления многих участников процесса. Тогда Радзивилл распорядился о созыве раввинского суда в также принадлежавшем ему городе Мир для рассмотрения религиозных аспектов дела. Решение всех остальных вопросов было предоставлено непосредственно воеводе. Раввинский суд вынес решение не в пользу раввина. Чиновники Радзивилла, рассматривавшие другие аспекты дела, потребовали от оппонентов раввина подтвердить свои обвинения клятвой в виленской синагоге. Радзивилл утвердил приговор суда и сместил раввина с его должности. По просьбе прежнего кагала воевода дал письменное разрешение на назначение нового раввина (rabinostwo), оставив в документе пустое место для внесения его имени. Кагал избрал раввином Абу (Авраѓама) бен Зеэва‑Вольфа, который заплатил за должность 36 тыс. флоринов.
Этим дело не закончилось. В 1785 г., явно по инициативе епископа Массальского, была подана апелляция в королевский суд, а представители “народа”, в свою очередь, обратились в казначейство с петицией, сформулированной Шимоном бен Зеэвом‑Вольфом и раскрывавшей финансовые махинации кагала. Чтобы защитить раввина и его сторонников от воеводы, их разместили в пригороде Вильно Антоколе, находившемся в юрисдикции епископа. В ходе разбирательства Абу бен Зеэва‑Вольфа обвинили в том, что 50 лет назад он стал отступником, после чего опять вернулся в иудаизм. Этот навет был призван воспрепятствовать занятию им должности раввина вместо Шмуэля бен Авигдора.
По распоряжению Радзивилла 12 членов прежнего кагала торжественно поклялись в синагоге, что раввин действительно виновен во всех инкриминируемых ему деяниях. Петиция же, которую подал в казначейство “народ”, представляла для руководства кагала серьезную проблему. В ней утверждалось, что кагал систематически занижал сведения о своих доходах, беря новые кредиты и вынуждая членов общины выплачивать необоснованно высокие налоги. Так, в 1766 г. кагал сообщил, что его доход составил 34 000 флоринов, в то время как фактически он собрал с различных продаж и налогов на услуги (коробка) 150 671 флорин. Кроме того, кагал получил дополнительный доход в размере от 20 до 30 тыс. флоринов от продажи должностей, монополий и собранных штрафов. В петиции также содержались нападки на некоего Элияѓу, именуемого здесь хасидом, а по‑польски — патриархом, “который ничего не делает, не платит ни гроша ни кагалу, ни в коробку”, но которому кагал предоставил жилье и еженедельно выплачивает 28 флоринов, и это не считая разных подарков, например, рыбы. В петиции содержалось требование прекратить эти субсидии (donum gratuitum). Указанная сумма превышала вознаграждение общинного раввина. Речь шла об Элияѓу бен Шломо‑Залмане (Виленский Гаон, или Элия‑Гаон, акроним Ѓа‑ГРА = Ѓа‑Гаон Рабби Элияѓу), наиболее выдающемся и почитаемом еврейском ученом своего времени, которого считали сторонником руководства общины в этом споре. Элияѓу не занимал раввинскую или какую‑либо иную должность и не возглавлял ешиву, а его высочайший авторитет основывался только на обширной учености и личной харизме.
Кагал при поддержке чиновников Радзивилла использовал все возможные средства, чтобы отвести опасности, которыми грозили содержащиеся в петиции обвинения. Пытаясь поставить под сомнение правомочность представителей от “народа”, кагал собрал подписи максимально возможного числа членов общины под заявлением, что указанные представители не уполномочены говорить от их имени. 117 из 732 человек, чьи имена стояли под заявлением, сообщили что не умеют писать, поэтому за них подписывались общинные рассыльные . Кроме того, в 1786 г. Шимон бен Зеэв‑Вольф подвергся отлучению и на шесть недель был заключен в тюрьму; в ответ на это епископ Массальский арестовал Абу бен Вольфа и заключил его на месяц в тюрьму. Теперь уже в дело вмешался литовский вице‑канцлер Иоахим Хрептович (1720–1812), имевший тесные связи с королем и Массальским, с которым он вместе служил в Комиссии национального просвещения. Он получил королевскую охранную грамоту, гарантировавшую сторонникам раввина и представителям “народа” безопасность вплоть до завершения рассмотрения дела в суде. В октябре 1787 г. в королевском суде в Варшаве начались судебные слушания под председательством Хрептовича. Обе стороны опубликовали брошюры на польском языке, где обосновывалась правота их позиции. Суд утвердил постановление раввинского суда Мира и сместил Шмуэля бен Авигдора с его поста, назначив ему, однако, денежную компенсацию и пенсию.
Суд казначейства установил, что кагал в своих отчетах действительно существенно занижал собственные доходы, и приговорил старейшин к краткосрочному тюремному заключению, которое они отбыли, и к возвращению в казну недостающего полумиллиона флоринов в уплату долгов кагала, что не было выполнено. Радзивилл не признал постановление суда казначейства справедливым. В июле 1788 г. Шимон бен Зеэв‑Вольф был вторично арестован и заключен Радзивиллом в Несвижский замок. Его и остальных, арестованных вместе с ним, освободили только в январе 1790 г.
Окончательного соглашения между кагалом и Шмуэлем бен Авигдором удалось достигнуть в конце того же года. Кагал согласился выплатить ему компенсацию, а в случае смерти похоронить с теми же почестями, какие полагались всем занимавшим раввинскую должность, хотя он и был с нее смещен. Шмуэль бен Авигдор умер всего через 19 дней после формальной ратификации этого соглашения. Виленский кагал решил никогда больше не избирать общинного раввина и символически водрузил большой камень на раввинское кресло в Большой синагоге, но каких‑либо иных существенных изменений в управление кагалом внесено не было.
Помимо исключительной сложности и локального характера этой 30‑летней борьбы, в ней есть и другие элементы, которые заслуживают особого внимания. Прежде всего, события в Вильно во многом были зеркальным отражением того, что вообще происходило на политической арене Речи Посполитой. В обоих случаях велась борьба между консервативными и либеральными силами, причем иногда противостоящие лагеря были представлены одними и теми же действующими лицами: Массальский с одной стороны, Радзивилл — с другой. Это наводит на мысль, что еврейская община оказалась некоторым образом вовлечена в водоворот политической борьбы в Речи Посполитой, но эта вовлеченность носила преимущественно инструментальный характер. Во‑первых, соперничавшие группировки пытались заручиться поддержкой еврейской общины в борьбе со своими противниками. Во‑вторых, в обоих случаях борьба велась в основном внутри небольшой группы влиятельных лиц. Таким образом, кризис в кагале стал следствием борьбы за власть внутри его элиты, где каждая из сторон прибегала к поддержке своих влиятельных покровителей‑магнатов. По всей видимости, риторические возгласы об угнетении бедняков в большинстве случаев (хотя и не всегда) были не более чем пропагандистскими лозунгами. Разумеется, можно было бы сказать, что такая риторика знаменует собой начало “политики улиц” в еврейской общине, когда настроения масс расцениваются как имеющие политический вес, но зрелая фаза этого явления наступила лишь спустя несколько десятилетий.
В литовском городе Шауляй в 1790 г. объектами резкой критики стали и раввин, и кагал. Раввина, как и старейшин, обвинили в корыстных манипуляциях налогами и использовании процедуры отлучения от общины для расправы со своими недругами. В результате противники раввина не могли ни хоронить своих покойников, ни покупать кошерное мясо. Оппозиция требовала полного роспуска кагала, который в ее петиции представал как орудие эксплуатации. В случае общины Шауляя, как это бывало и в других городах, две противостоящие группировки богатых членов общины достигли компромисса, предполагавшего и некоторое расширение совета кагала.
Более сложный характер носил конфликт в общине Меджибожа, развивавшийся в нескольких направлениях: между ремесленниками и отдельными лицами, связанными с владельцем города; внутри элиты; между арендаторами и кагалом и т. д. “В дополнение к конфликтам между элитой и плебсом здесь имели место и разные другие: внутри элиты, между различными группами ремесленников, а также между бедными и беднейшими. Соотношение сил не было устойчивым и могло изменяться, как и состав заключенных непрочных союзов” .
Анализируя периодически вспыхивавшие в этих сравнительно крупных еврейских центрах беспорядки и конфликты, надо избегать их оценки в идеологических категориях. В уменьшении иерархических различий и ослаблении системы общественного контроля, благодаря которым описываемые события стали возможными, не следует усматривать начальные признаки надвигающейся социальной революции. В еврейских общинах Польско‑Литовского государства в xviii в. не было классовой борьбы, а были конфликты групповых интересов и соперничество между властными структурами. Здесь случались проявления коррупции и хищений, эксплуатации и нечестности. Раввинскими должностями действительно распоряжались влиятельные люди, предоставляя их членам своих семей. Однако в большинстве мест кагал зачастую продолжал выполнять свои функции, а у раввинов были соответствующие этой должности образование и квалификация. В конце концов, должность раввина всегда занимали люди сравнительно высокого происхождения или, по крайней мере, породнившиеся со знатными семьями путем заключения брака. И все‑таки в течение этого периода происходили глубокие перемены, которые в дальнейшем привели к коренному изменению самой еврейской культуры. На центральные позиции стала выдвигаться каббала.
Книгу Гершона Дэвида Хундерта «Евреи в Польско-Литовском государстве в XVIII веке: генеалогия Нового времени» можно приобрести на сайте издательства «Книжники» в Израиле, России и других странах.
Католический костел в Польше и евреи, польские евреи и костел
Экономическая интеграция
