В ГМИИ им. А. С. Пушкина в Москве открылась выставка «Радость земного притяжения». В экспозиции работы Марка Шагала, созданные им до отъезда из советской России в эмиграцию, в один из насыщенных и важных периодов его творчества. Произведения из частных коллекций и собраний музеев Москвы, Астрахани, Краснодара, Пскова, Саратова, Владивостока и Санкт‑Петербурга можно увидеть до 15 марта.

В Пушкинском музее выставки работ Шагала не было четыре десятилетия. Очевидцы вспоминают, как в сентябре 1987 года у входа в музей стояли огромные очереди из желающих увидеть масштабную ретроспективу «Марк Шагал. К 100‑летию со дня рождения художника».

Первая же после отъезда Шагала экспозиция в России состоялась раньше, в 1973 году в Третьяковской галерее. По первоначальному замыслу это должна была быть выставка литографий, о чем гласил текст пригласительного билета, напечатанного Минкультом к открытию. В последний момент в экспозицию добавили и картины Шагала из собрания Третьяковки.

Тогда в Москву после полувековой разлуки приехал — увы, в последний раз — и сам Марк Захарович. К визиту Шагала в Третьяковке раскатали валы, на которых долгие годы хранились части панно «Введение в еврейский театр», и показали их автору. Привезенные литографии 1952–1970 годов Шагал подарил советским музеям, и они были распределены между Третьяковкой и Пушкинским.

Нынешняя выставка (куратор Евгения Петрова) открывается витриной с титульным листом книги, которую Шагал собственноручно подписал на добрую память директору ГМИИ им. А. С. Пушкина Ирине Александровне Антоновой в 1964 году. Ей и посвящен проект.

Над парадной лестницей, ведущей к Белому залу, архитекторы выставки, бюро Planet9, развесили целый оркестр. Музыка звучит без звука, предметы приходят в движение в воображении. Над головой зрителя «летят» музыкальные инструменты — виолончели, скрипки, барабаны, тромбоны, тарелки. Как будто вот‑вот начнется свадебный пир где‑то в местечке под Витебском, как изображено на акварели Шагала «Еврейская свадьба» 1910 года.

Из‑за колонны показывается баранья головка, знакомая по полотнам Шагала, а над входом в зал «парит» его знаменитая «Прогулка» (1917).

В тот свой последний визит в Россию Шагал говорил, что, когда он был мальчиком, в его душе, быть может, жила некая краска, которая мечтала о какой‑то особой синеве. И инстинкт влек его туда, где как бы шлифуется эта краска.

«Краска — это сама кровь тела, как поэзия у поэта», — считал Шагал. Места, где в душе художника рождалась та самая краска и та особая синева, превратились для него в туманный призрак, но внутренне он никогда не расставался со своим Витебском, родным домом, его окружением.

Образы детства и отрочества не меркли в памяти, непрестанно преследуя Шагала: то и дело, как сон, играя масштабами, возникали на полотнах, витражах, росписях, что бы он ни изображал, даже библейские сюжеты.

Есть ли еще подобные примеры в истории искусства?

Видами Витебска, неиссякаемого источника искусства Шагала, открывается выставка.

В Лиозно близ Витебска родилась мать художника, жили два его деда, бабушка и дядя. На деревянном фасаде «Дома в местечке Лиозно» (ГТГ) — вывеска: «Парикмахеръ Шагалъ». Парикмахером был дядя Зусман.

«Нет уж, оставь себе!» — отреагировал дядя Зуся, когда племянник принес ему в подарок его портрет («Парикмахерская», 1914, ГТГ).

Как и большинство родственников, Зуся Шагал не одобрял художественных занятий Марка, лирического визионера и мечтателя, упомянувшего своего дядю в мемуарах «Моя жизнь»: «Он мог бы работать и в Париже. Но он жил в Лиозно. Был там единственной звездой».

Сложность восприятия творчества витебского мастера позже подтверждали самые прозорливые искусствоведы, в том числе Абрам Эфрос, писавший в 1920‑х годах: « <…> чтобы приблизиться, нужно пройти медленный и настойчивый искус проникновения сквозь его твердую оболочку. Потому что первый взгляд беспомощно путается в противоречиях и диковинах шагаловского искусства» Здесь и далее цит. по: Абрам Эфрос. Профили. СПб., 2007. .

Эфрос, как никто ценивший поиски Шагала, отмечал: «Шагаловская мечта и местечковый быт должны были или разбить друг друга, или найти высшее и целостное соединение. Искусство дало Шагалу спасительный синтез. Шагаловская живопись показала, чем светит смиренная бедность людей, улиц, скотины, домишек его маленького Лиозно, которое он изобразил со всей остротой любви к месту, где родился. Детское визионерство и хасидский ирреализм Шагала открыли в мире обыденности мир чуда».

Не раз Шагал изображал свою бабушку Башеву. В 1906–1907 годах он, еще в реалистической манере, выполнил гуашью на картоне «Старуху с корзинкой» (ГТГ), вполне соответствующую его собственному словесному портрету бабушки: «Плакать она не умела, только перебирала губами, шептала: не то разговаривала сама с собой, не то молилась…»

В те годы Шагал, уже отучившийся в знаменитой художественной школе Иегуды Пэна, приехал в Петербург. Не имея прав на жительство как еврей, прибывший из черты оседлости, он работал ретушером у фотографа и безуспешно пытался поступить в Училище барона Штиглица. Однако в результате поступил в рисовальную школу Императорского общества поощрения художеств и даже получал стипендию.

Одной из главных муз Шагала всегда оставалась его мать Фейга‑Ита Чернина, дочь резника Менделя, поддержавшая мечту сына стать художником: «Я хочу сказать, что весь мой талант таился в ней, в моей матери, и все, кроме ее ума, передалось мне. Один Г‑сподь знает, какими глазами она смотрит на мою картину! Я жду приговора. И наконец она медленно произносит: “Да, сынок, я вижу, у тебя есть талант. Но послушай меня, деточка. Может, все‑таки лучше тебе стать торговым агентом. Мне жаль тебя. С твоими‑то плечами. И откуда на нас такая напасть?”» На выставке есть небольшой лист бежевой бумаги («Моя мать», 1910, сепия, ГМИИ) с величественным профилем сидящей за столом Фейги‑Иты, энергичной и целеустремленной женщины.

Семья Шагала была многодетной: семь сестер и два брата. Мовше (Марк) был старшим.

Одной из любимых моделей художника была его сестра Марьясенька («Портрет сестры Марьясеньки», 1914, частное собрание).

Как только в 1970 году появилась возможность восстановить связь с родными, он написал ей первой.

Рано умершего от туберкулеза брата Давида Шагал изобразил перебирающим струны мандолины, сидящим у окна в мерцающей сумеречной синеве, сквозь которую прорываются пронзительно‑белые блики («Портрет брата Давида», 1914, Приморская картинная галерея).

К этому времени относится и «Автопортрет с мольбертом» (1914, частное собрание), где Шагал показывает себя сосредоточенным, стоящим перед бело‑голубой плоскостью холста. Художник специально положил на холст очень тонкий слой грунта, дабы проступающая тканевая фактура ощущалась физически.

Для пущей убедительности, чтобы представить нехитрый жизненный уклад еврейского семейства, сценографы выставки исполнили макет домика Шагалов в четыре окошка в Витебске на бывшей 2‑й Покровской улице. Его оригинальная обстановка чудом уцелела у дочери сестры Шагала, Иды Ароновны Гольдберг, в ее двухкомнатной ленинградской хрущевке: резное кресло, бюро, комод, настенные часы с тяжелым маятником, как на гуаши «Часы» 1914 года (ГТГ) — метафоры неумолимого быстро текущего времени. Художник был убежден, что мир сдвинулся со своих привычных осей.

Открытое окно оказалось излюбленным мотивом Шагала. На холсте «Вид из окна в Витебске» (1908) родной город художника показан в реалистической манере, с радугой на сереньком небосклоне. На подоконнике — букет, «принесенный моей Беллой», как позже вспоминал автор.

Именно тогда Шагал познакомился с Беллой Розенфельд — дочерью владельца ювелирных магазинов, своей будущей женой, сыгравшей огромную роль в жизни художника.

Медовый месяц они проводили на даче в Заольше близ Витебска. В «Окно на даче» с поднятой занавеской (1915) смотрят двое — Белла и Марк.

В нынешней экспозиции впервые почти в полном объеме собран рвущий душу цикл рисунков, посвященный Шагалом Первой мировой войне.

Художник вернулся из Парижа, где уже узнал свою первую славу. Повидавшись с родственниками, он планировал вскоре уехать обратно. Но по обстоятельствам военного времени в выездной визе ему было отказано.

Экспрессивная графика передает охватившее его ощущение ужаса. Самые эмоциональные в этом ряду, полные драматизма, рисунки тушью: «Раненый солдат (На носилках)» (Саратовский музей), «Женщина, оплакивающая мужчину» (ГРМ), «Мужчина с кошкой и женщина с ребенком. Беженцы» (ГТГ), «Прощайте» (ГМИИ) и лист «Война» (Краснодарский музей) с изображением старика и надписями: «Война 1914 Россiя Сербiя Белгiя Францiя Австрiя».

Наблюдая за суровой реальностью, ворвавшейся в его родной и некогда сказочный Витебск, Шагал в графической технике (черная тушь на белом или коричневом фоне) создает монументальные произведения, по силе равные живописным полотнам.

Возможно, к этому циклу относился и тонко выписанный холст «Красный еврей» (ГРМ) — со стариком в мятом костюме, с алой бородой и морщинистыми руками. Он сидит на фоне дома, вокруг которого «нимбом» расположен пламенеющий текст Торы, на иврите, об истории братьев Эсава и Яакова. Бродяга или проповедник, со слегка подмигивающим одним глазом, он словно погружен в полудрему. Одна его рука белая, другая — зеленая. На крыше дома мы видим чернильницу, атрибут проповеднических писаний, а деревце у ног старика — символ расцветшего посоха Авраама.

Годы с 1914‑го по 1917‑й были для Шагала периодом чрезвычайной творческой насыщенности, когда он попробовал себя и в качестве иллюстратора. На выставке представлены цикл рисунков к сказкам Дер Нистера — псевдоним русско‑еврейского писателя Пинхуса Кагановича, — опубликованным на идише лишь однажды, а также иллюстрации к «Мертвым душам», которые Шагал создал уже после отъезда из России, в 1923–1926 годах.

Финальный аккорд экспозиции — цикл «Введение в еврейский театр», созданный в 1920 году для театра ГОСЕТ (ради выставки в ГМИИ панно временно покинули Третьяковку). В театр художника привел Абрам Эфрос, будучи заведующим художественной частью ГОСЕТа.

Шагал изобразил самого себя, буквально вносимого в театр на руках Эфроса. Рядом, среди коз, крестьян, клоунов, узнаются Соломон Михоэлс, актер Хаим Крашинский, дирижер Лев Пульвер, драматург Хацкель Добрушин, художник Эль Лисицкий, жена Шагала Белла с дочерью Идой, витебская родня…

Минуют два года, и художник с семьей уедет в Литву, а затем переберется в Париж. Эфрос вдогонку будет задаваться вопросом: «Куда приведет его новый этап, можно только угадывать». Ответ на него дала сама жизнь.