[parts style=”clear:both;text-align:center”]
[phead][/phead]
[part]

В гражданскую

Олег Будницкий

Российские евреи между красными и белыми (1917–1920). М.: РОССПЭН, 2005

Книга посвящена одному из самых драматических периодов истории евреев в России — периоду революции и Гражданской войны. Автор цитирует американского историка Нору Левин: «Большевистская революция не была сделана ни евреями, ни для евреев, ни против евреев. Наш народ в России просто попал в жернова истории и оказался перед дилеммой — быть стертым в историческую пыль или предпринять определенные усилия, чтобы приспособиться к изменившимся условиям, каким бы болезненным и мучительным ни был этот процесс».

Будницкого интересует, с одной стороны, участие евреев в развернувшейся схватке между красными и белыми, с другой — «еврейский вопрос» в политике двух основных противоборствующих сил в Гражданской войне. Автор пытается развенчать устоявшийся миф о том, что все евреи всегда стояли на стороне красных, а белые неизменно были антисемитами и погромщиками. На самом деле «еврейский народ <…>в период новой “русской смуты” оказался разделенным на различные группы, сражавшиеся иногда между собой и преследовавшие различные цели». В книге, в частности, рассматривается слабо изученный сюжет об участии евреев в белом движении и политика его руководства по отношению к евреям. Выясняется, что многие евреи были активными участниками политических процессов и не только среди большевиков. Немалая часть еврейской деловой, политической и интеллектуальной элиты изначально поддержала Добровольческую армию, немало еврейских юношей участвовали в боях на стороне Деникина, и немало состоятельных евреев выступали спонсорами антибольшевистского движения. Однако белое движение не желало иметь таких союзников. Хотя высшее командование белых не поощряло погромы, оно оказалось не в состоянии их остановить. Наиболее кровавые погромы происходили на Украине в 1919-м — начале 1920 года; тогда были убиты или скончались от ран, по разным сведениям и мнениям, от 50 до 200 тыс. евреев. Красная Армия, как считает Будницкий, была в не меньшей степени проникнута антисемитским духом, и на ее совести немало погромов, однако большевистское руководство имело достаточно политической воли, чтобы пресечь погромы, не останавливаясь и перед массовыми расстрелами погромщиков. Тем самым для российских евреев выбор между красными и белыми постепенно превратился в выбор между жизнью и смертью. Опыт Гражданской войны показал большинству евреев, что в безопасности они могут себя чувствовать только при советской власти. Платой за безо­пасность стала утрата религии, языка и традиционной культуры.

[/part]
[phead][/phead]
[part]

«Кошерное сало»

Anna Shternshis

Soviet and Kosher. Jewish Popular Culture in the Soviet Union, 1923–1939. Bloomington: Indiana University Press, 2006

Мы полагаем, что «кошерное сало» — это оксюморон, а вот 82-летняя Сара Ф., обитательница Бруклина и уроженка Украины, уверена, что приготовить «кошерное сало» достаточно просто — ведь «еврейская душа может сделать пищу кошерной». Сара никогда не была в синагоге, не отмечает ни один еврейский праздник и не знает ни одной молитвы. Сара — одна из двух сотен проинтервьюированных Анной Штерншис пожилых евреев, живущих в России, Германии и США. Эти интервью наряду с целым рядом иных источников, включая, например, «Красную агаду» — рассказ об исходе из капиталистического рабства под руководством Ленина-Троцкого, а также песни о Ленине и Сталине, учебники, материалы атеистической кампании, позволяют историку представить еврейскую культурную жизнь в Советском Союзе довоенного времени. Штерншис полагает, что культурная трансформация советских евреев в 1917–1941 годах явилась одним из наиболее масштабных экспериментов социальной инженерии прошлого столетия. Советская идишская массовая культура демонстрировала читателям и зрителям реальность через утопические «советские очки» и была направлена на трансформацию евреев в новых советских граждан. В результате была создана уникальная советская еврейская идентичность, порывавшая с традиционным укладом и иудаизмом. И хотя война и Холокост привели к гибели большой части идише­язычного населения СССР, советская еврейская идентичность выжила.

[/part]
[phead][/phead]
[part]

Счастливое советское детство

Владимир Шляпентох

Страх и дружба в нашем тоталитарном прошлом. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2003

Известный советский, а после эмиграции в 1979 году и американский социолог Владимир Шляпентох в своих воспоминаниях, пропущенных сквозь призму социологического анализа и житейского опыта, рассматривает роль дружбы и страха в жизни советских людей. Мемуарист родился в Киеве в 1926 году и был выходцем из семьи «средней буржуазии»: его бабушка ездила до революции отдыхать в Баден-Баден, один его дед был владельцем нескольких киевских аптек, другой — владельцем доходных домов. Дед по отцовской линии люто ненавидел большевиков, а две его дочери стали комсомолками и порвали с родителями почти всякую связь — большая семья развалилась. Две главы книги посвящены непосредственно детству — Киев, 1930-е. Детская дружба процветала и отчасти вдохновлялась разными советскими идеями: «…мы чувствовали себя полностью включенными в советскую жизнь, искренне радовались таким элементам советской идеологии, как воспевание коллективизма, интернационализма и равенства», — а страх, который пронизывал все советское общество в тридцатых годах, на детей «как бы не распространялся». Сам Шляпентох ощущал себя необыкновенно счастливым. Он был счастлив и благодарен властям за восстановление елок в декабре 1934 года. Он страстно коллекционировал портреты вождей, правда, по мере превращения «вождей» во «врагов народа» ему приходилось расставаться со многими фотографиями. «Горячая радость» охватывала его и в связи с вступлением в пионеры — в 1936 году, накануне годовщины Октябрьской революции. А в ужасном 1937-м юный Шляпентох вместе с одноклассниками принимал участие в выборах в Верховный Совет СССР. Он был помощником пропагандистов и, обходя квартиры и общежития, призывал жителей явиться на выборы. Однажды, лет в 10–11, Шляпентох потребовал слова на собрании жильцов дома и, процитировав известное высказывание Сталина о том, что царскую Россию били все кому не лень — от татарских ханов до интервентов, — со всем упоением стал перечислять всех обидчиков России, которая, увы, не имела в те времена великого гения Сталина. «Как я теперь понимаю, — рефлексирует автор, — я очень обидел русских жильцов, которые составляли абсолютное большинство собравшихся <…>Они оставались в душе дореволюционными русскими патриотами и были уязвлены тем, что прошлое их страны охаивал бойкий еврейский мальчишка <…>Кто-то мягко сказал мне, что не всегда Россия была такой слабой и беззащитной. <…>Участники собрания давно знали нашу семью (в годы Гражданской войны <…>спасали моих предков от петлюровских и деникинских погромов), весьма доброжелательно относились к нам и, гладя меня по головке, говорили, что, конечно, у мудрого Якова Израилевича не могло не быть такого не по годам умного внука».

[/part]
[phead][/phead]
[part]

За бывшей чертой

Аркадий Зельцер

Евреи советской провинции: Витебск и местечки. 1917–1941. М.: РОССПЭН, 2006

Монография в жанре региональной истории посвящена евреям северо-восточной части Белоруссии (города Витебск и Полоцк и несколько окружавших их местечек), входившей до 1917 года в черту оседлости. Выбор региона не случаен: здесь евреи проживали компактно, говорили на идише, долго сохраняли традиционный местечковый уклад. Вместе с тем и на них не могли не отразиться общие политические, экономические, социальные процессы. Опираясь на новые архивные источники, а также на советскую периодику на идише, русском и белорусском языках, Зельцер отвечает на вопрос: что же стало с белорусским местечком за годы между революцией и Великой Отечественной войной? Традиционный уклад претерпел серьезные изменения во всех сферах жизни. Открывшиеся после Февральской и Октябрьской революций возможности способствовали достаточно быстрому социальному продвижению евреев. Оставаться в местечке стало малопрестижным, интеграция детей в русскую советскую культуру считалась признаком жизненного успеха, однако это не всегда противоречило сохранению преданности национальным и религиозным ценностям: «…в отличие от многих евреев Москвы и Ленинграда, большинство евреев бывшей черты в межвоенные годы сохраняло свою этническую самоидентификацию». В те годы среди значительной части евреев сложился двойной стандарт, предполагавший различное поведение дома и в нееврейском окружении.

Большое внимание в книге уделено образованию. Дети из социально продвинутых слоев, включая партийную элиту, гораздо чаще оказывались в русских школах, чем дети из простых семей. Да и сама русская школа рассматривалась как элитное учебное заведение. И напротив, школа с обучением на идише считалась школой для бедных и недостаточно успешных. Так, в 1930 году витебский еврей-рабочий, сына которого распределили в школу с преподаванием на идише, сказал, что работникам отдела образования не удастся отправить его ребенка «в еврейскую богадельню». Кроме того, еврейские школы оказались в центре пропагандистской деятельности Евсекции, там систематически проводили антирелигиозную пропаганду и истребляли традиции — так, в 1923 году день отдыха в них был перенесен с субботы на воскресенье, и нередко именно радикально настроенные еврейские учителя, сами порвавшие с религией, рьяно следили за тем, чтобы дети не соблюдали заповедей. В 1929 году в местечке Колышки молодежь в синагоге на праздник Симхат Тора распевала незамысловатую песенку, где упоминался директор местной идишской школы Гендель: «Б-г существует, религия есть, школа вас учит неправильно, а Гендель — собака». Зельцер считает, что, напротив, в русских школах зачастую негласно разрешали еврейским детям не писать в субботу, к доске вызывали только желающих. Все это создавало положительный образ русской школы, неудивительно, что даже в местечках она уважительно именовалась «гимназией», хотя, как правило, это была всего лишь начальная школа.

Автор подробно касается вопросов взаимоотношений евреев с окружающим населением и борьбы властей с антисемитизмом. В конце 1920-х годов в Витебске были проведены показательные судебные процессы над антисемитами. Так, на заводе «Новки» было замечено крайне грубое издевательство над еврейкой: обзывая работницу «жидовкой», хулиганы «ездили на ней верхом» в туалет, раздев, обливали ее холодной водой. Суд над мастерами-антисемитами вызвал сочувствие рабочих-неевреев, которые и сами страдали от них и рассматривали этот суд как расплату за собственные унижения. Однако реакция нееврейских рабочих на другие судебные процессы, организованные властями, была не столь однозначной. Обличение антисемитизма нередко вызывало недовольство у населения, полагавшего, что «еврейские работницы у нас слишком чувствительны — все принимается за антисемитизм», «теперь антисемитизм их конек, и на нем они выезжают». В середине 1930-х годов замена интернационалистской концепции мировой революции на советско-патриотическую сказалась и на подходе режима к проблеме межнацио­нальных отношений. С 1935 года антисемитизм как характерная черта жизни евреев в СССР почти полностью перестал упоминаться в печати, включая и газеты на идише. Если и говорилось об антисемитизме, то применительно к царской России, Гражданской войне или жизни евреев за рубежом. После же подписания пакта Молотова—Риббентропа и вторжения немецких и советских войск на территорию Польши тема современного антисемитизма в Европе исчезла со страниц советской прессы.

Как евреи, так и неевреи страдали от сложностей, связанных с форсированной модернизацией и урбанизацией и неспособностью городов абсорбировать массы людей, переселявшихся в том числе из местечек. Но, несмотря на недовольство теми или иными действиями властей, еврейское население никогда не желало падения режима: «…как ни одна другая этническая группа они были заинтересованы в его стабильности, хотя им хотелось верить в его политическую и экономическую либерализацию».

[/part]
[phead][/phead]
[part]

Накануне Холокоста

Mordechai Altshuler

Soviet Jewry on the Eve of the Holocaust. A Social and Demographic Profile. Jerusalem: Yad Vashem, 1998

Это исследование Мордехая Альт­шулера стало возможным после открытия советских архивов в конце 1980-х годов, когда оказался доступен обширный статистический материал переписей 1937 и 1939 годов. В работе приведены десятки таблиц, построенных на основе анализа этих переписей и ряда других статистических материалов. Общее число евреев, проживавших к началу войны в советских границах, включая новоприсоединенные территории, составляло, по расчетам Альт­шулера, от 5 млн 82 тыс. до 5 млн 84 тыс. человек, из них на оккупированных вермахтом территориях осталось почти 70%. Целый ряд других таблиц представляет распределение еврейского населения по возрасту и полу, по городам и местечкам, по респуб­ликам, краям и областям; численность евреев в РККА и на флоте, в местах заключения в 1939–1951 годах и др. Автор отмечает, что накануне второй мировой войны в Советском Союзе проживала вторая по численности после Польши еврейская община в Европе, причем советские евреи, проживавшие в местечках бывшей черты оседлости, по своему социально-демографическому облику были близки к своим собратьям в странах Восточной Европы, а евреи, которые жили в крупных городах, особенно в РСФСР, походили на евреев Западной Европы. Как известно, территория Советского Союза была только частично оккупирована германской армией и проводилась эвакуация в глубокий тыл. Но у евреев западных областей возможности для эвакуации были крайне ограничены, причем больше шансов эвакуироваться было у жителей крупных городов, а среди них прио­ритет отдавался молодежи, людям с образованием, специалистам, партийному и советскому руководству. В еще более благоприятном положении оказались евреи, проживавшие за пределами черты оседлости, так как эти территории были заняты немцами позже или не были заняты вовсе. В результате в Холокосте больше всего пострадало идишеязычное местечковое еврейство, наименее светски образованное и наименее интегрированное в советское общество, и наоборот: в советском еврействе после вой­ны вырос процент молодежи, лиц с образованием, тех, кто был более ассимилирован и относился к более высокой социальной страте. Советское еврейство после войны в культурном и социальном измерении уже было не похоже на то, что существовало всего несколькими годами ранее.

[/part][/parts]