Это был не последний Герш Расейнский в моей жизни. К тому времени я встречалась с другим Гершем Расейнским — этот молодой человек вырос в нерелигиозной семье, но недавно открыл в себе пламя Торы и с восторгом рассказывал мне об этом. Его излияния не доставляли мне особого удовольствия, поэтому, когда он бросил Гарвард и поступил в ешиву в Израиле, мы расстались. Но от таких, как Герш Расейнский, так просто не избавишься.

В тот вечер, который я провела в обществе Граде, он мало говорил о себе. Он сказал только, что нигде не находит покоя: изучая Талмуд, он ощущает, что должен был бы читать Достоевского, а читая Достоевского, думает, что следовало бы изучать Талмуд. Годом позже я начала понимать, во что может превратить такой конфликт гениальный писатель. Это произошло, когда я впервые увидела его рассказ 1952 года «Мой спор с Гершем Расейнским».

Каждая рукопись представляет собой палимпсест. Каждая рукопись несет в себе не только символы предшествующей эры (в данном случае молитвы, восходящие к глубокой древности), но и несмываемые следы той эры, когда создавалась сама рукопись. В нашем манускрипте само написание — и пропуск — слов древнееврейской литургии смешивается со словами средневековой синагоги палестинского обряда.

Их влияние простиралось от их родного османского Багдада до Британской империи и династии Цин, по всей Южной и Восточной Азии и дальше. Они строили для своих рабочих города со школами, магазинами и больницами и учили молодежь, чтобы та вливалась в их торговую империю. За столетия Сассуны создали всемирную империю, которая поколениями управлялась на родном языке их семьи — еврейско‑арабском.

Мы получаем вознаграждение не за саму веру, а за тот восторг, который мы черпаем в ней, и за усердие в изучении ее истин. В этом также кроется особая важность Песаха и центральная роль Исхода в еврейском опыте. Если Шавуот увековечивает Синайское откровение, положившее начало неуклонной вере, Песах воспроизводит радость, которую сыны Израиля ощущали после Исхода. Песах возвращает нас к волнению первых проявлений любви к Б‑гу и к радости, которую мы ощущаем, исполняя Его заповеди.

В письме описывается женщина из богатой христианской семьи, которая перешла в иудаизм и вышла замуж за некоего Давида из семьи раввина Тодроса из Нарбонны. Вынужденные бежать от мести семьи, молодожены оказались в новой общине, где Давид был убит антисемитами, ворвавшимися в синагогу. Нападавшие схватили двух детей Давида и его жены — Яакова и Юсту. Письмо представляет собой прошение за вдову и младенца, оказавшихся в тяжелой бедности.

Когда молитвенник или другая священная книга падает на пол, евреи с любовью целуют ее, как ребенка, ударившегося во время игры. В синагоге свитки Торы облачены в нарядные чехлы и похожи на царей, делящих свое время между величественным отдыхом в ковчеге и участием в ликующей царской процессии. В праздник Симхат Тора свитки обнимают и танцуют с ними, как на балу. А когда они стареют, их хоронят подле тех ученых, которые посвятили жизнь изучению Торы.

Если бы Герцль не создал политический сионизм в 1897 году, то в 1948 году не возникло бы Государство Израиль, а если бы оно не возникло тогда, арабская Палестина получила бы независимость, и еврейское государство уже не могло бы появиться. Если бы сионизм действовал по совету Ахад а‑Ама, результат был бы именно таким.

Население Ближнего Востока средневекового периода составляло мультикультурное общество, в котором евреи жили бок о бок с мусульманами и христианами разных направлений. У всех этих групп были свои календари. Представление о мусульманском и христианском календарях и праздничных днях этих религий получили отражение в еврейских календарных сборниках, сохранившихся в Каирской генизе.

«Ди Страшун библиотек», известная под своим идишским названием, была самой доступной из мировых довоенных библиотек по иудаике. Ее легендарный читальный зал был гаванью еврейского интеллектуального плюрализма. Набожные раввины нередко сидели рядом с молодыми нерелигиозными читателями и читательницами с непокрытыми головами на скамьях, стоявших вокруг вечно переполненных столов читального зала.

«Это был погром не жертв расизма, а расистов, нападение на евреев за то, что они евреи», — писал Филипп Гуревич в Commentary два года спустя. Один исследователь назвал случившееся «худшим антисемитским инцидентом в американской истории». Кошмар начался прозаически. 89‑летний Менахем‑Мендл Шнеерсон, тогдашний лидер любавичских хасидов, собрался ехать в Квинс, чтобы, как и каждую неделю, навестить могилу жены...

Абуль Байян Моше бен Леви а‑Леви, современник и иногда даже корреспондент Моше Маймонида, в течение нескольких лет служил главой (мукадамом) еврейской общины Кальюба — небольшого города примерно в 10 милях от Фустата вниз по Нилу. Его должностные обязанности были весьма разносторонними: он выступал в качестве главного кантора, резника и посредника между общиной и главой еврейской общины Египта (нагидом). В этой сфере общинной службы он вел оживленную торговлю лекарствами и принимал участие в книготорговле.