Кто‑то соблюдает кашрут дома, но при этом ест в некошерных ресторанах, кто‑то посещает субботнюю молитву, но приезжает в синагогу на машине. Вся американская еврейская жизнь состоит из компромиссов. Проявили бы мудрецы Талмуда уважение к этим обычаям — ведь это практика, установленная и поддерживаемая большинством? Или же отнеслись бы к нам как к кутеянам, которые утратили знание закона и потому нуждаются в особенной строгости, на всякий случай?

Согласно рабби Йоханану, виноградины и сок — это разные сущности, а значит, сок нечистого винограда сам по себе чист. Но погодите, возражает Гемара, даже если сок изначально чист, в процессе выжимания его из винограда он неизбежно придет в соприкосновение со шкуркой виноградин, которая нечиста, и приобретет нечистоту! Но рабби Йоханан знает, как обойти эту проблему.

Храм был устроен как «матрешка» — из концентрических дворов, из которых каждый считался сакральнее предыдущего, и вход в них был все более строго ограничен, пока последний, самый центральный, не соприкасался со Святая святых. Но даже самое сакральное здание все равно построено из дерева и камня, что означает, что время от времени это здание нужно ремонтировать. Что происходило, когда Святая святых требовался ремонт или хотя бы перекраска стен?

Еврейство не входило в сферу его интересов, всю его жизнь, похоже, можно рассматривать как бегство от этого наследия. По убеждениям он был коммунист, что для него было равносильно понятиям «универсалист» и «рационалист». И хотя он, конечно же, никогда не отрицал, что он еврей, но, похоже, открыто заявлял об этом, лишь критикуя политику Израиля или, как ни странно, объясняя, почему в своей нашумевшей истории XX века «Эра крайностей» он так мало место уделил Холокосту: «Можно не сомневаться, как относится историк‑еврей к нацистскому геноциду». И все же траекторию жизни Хобсбаума и бóльшую часть его интеллектуальной деятельности можно понять лишь в контексте еврейской истории XX века.

Тума — очень показательный пример того, как иудаизм структурирует мир для верующего еврея. Ни один микроскоп не обнаружит это ритуальное загрязнение, его нельзя увидеть, потрогать, попробовать на вкус. И тем не менее для мудрецов Талмуда это важнейшее свойство людей и предметов — настолько важное, что они тратят массу интеллектуальной энергии, чтобы объяснить, как эта тума работает.

Сравнение Талмуда с квантовой физикой может показаться натянутым, но это правда, что весь данный фрагмент трактата «Псахим» можно спокойно поместить в учебник математики. И это напоминает о том, что изучение Талмуда для многих поколений еврейских юношей было также тренировкой логического мышления, а не только зубрежкой корпуса законов.

Беллоу, как и большинство других американских еврейских писателей, полагал, что идеи, которые что‑то значат, надо искать не в еврейских текстах, а в «великих книгах» классической и современной Европы. Он попросту не считал, что, раз он еврей, у него меньше, чем у других, прав на «все лучшее, что когда‑либо подумали и сказали люди» (если прибегнуть к знаменитой фразе Мэттью Арнольда). Чувство своей индивидуальности было для него выше всего — и это дало ему право держаться на равных с кем угодно. 10 июня исполняется 105 лет со дня рождения Сола Беллоу

Утонченность речи не сводится к избежанию дурной лексики. Это также вопрос деликатности и эмпатии. Однажды Йоханан Хакука отправился в поля, чтобы посмотреть, как взошел новый урожай. Когда он вернулся в селение, его спросили, хорошо ли взошла пшеница, а он ответил: «Ячмень взошел хорошо», чтобы не разочаровывать людей известием о неурожае пшеницы. Дурные новости, учит нас Талмуд, нужно сообщать аккуратно, заботясь о пострадавшем.

Историк хочет сообщить о причинах тех или иных событий, а прозаика интересует, как они происходили и какие чувства вызывали. Такое разделение труда полезно для обоих жанров, но оно же наделяет их определенными пороками. Историк может втиснуть прошлое в некую схему и сделать это так искусно и убедительно, что живая плоть истории (судьбы людей) в этой схеме исчезает без следа. С другой стороны, прозаик может так ярко изобразить непосредственное переживание вымышленного персонажа, что читатель тут же позабудет о главном: точно ли отражает повествование события реального мира.

Мудрецы опасались, что, если позволить людям чинить дверную петлю, они воспользуются молотком, а заколачивание молотком — одна из 39 категорий работ, запрещенных в субботу. А на Храм этот запрет не распространяется, наверное, потому, что священники в Храме прекрасно знают о запрете на пользование молотком. Превентивные меры, призванные держать народ в рамках закона, необязательны к соблюдению для элиты.

Уоллант делает попытку понять непостижимое: откуда человек, переживший Холокост, берет силы жить дальше; и, похоже, автор сам испугался поднятой темы, будучи не в состоянии представить ее во всей сложности. Реальные люди, пережившие Холокост, по крайней мере большинство из них, каким‑то образом вернулись к нормальной жизни, женились, завели детей, работали, строили карьеру, хотя и мучились от воспоминаний и чувства вины. Назерман, в отличие от них, — этакий нравственный зомби, для которого сама жизнь превратилась в бессмысленный фарс.

Сегодня, когда мы обладаем точным научным знанием о вирусах и путях их распространения, нам гораздо лучше, чем нашим предкам: наша способность бороться с инфекционными заболеваниями гораздо выше. Но психологически мы в той же лодке, что и Ханина Сеган а‑Коаним, который две тысячи лет назад пытался понять, что чистое и что нечистое, как предмет прикоснулся к зараженной поверхности и когда.