Какое место на шкале юдофобии занимает Гоголь, 211-й день рождения которого мы отмечаем? Гоголь — единственный (насколько мне известно) писатель, сочувственно, поэтически описавший еврейский погром. Сочувствие, понятно, относится к убийцам и грабителям — казакам, а не к убитым и ограбленным евреям.

Тяжелые утраты, одиночество, стремление излить переполнявшие его чувства, которыми не с кем было поделиться, рано сделали Надсона поэтом. Он учился в пятом классе гимназии, когда были напечатаны его первые стихи.

Еврейская тема для русского поэта Бориса Слуцкого была постоянной болью и предметом глубоких раздумий. Она была для него, может быть, и самой мучительной. Быть евреем и русским поэтом — ноша эта была мучительной для его души.

Современник Пушкина — Израиль Аксенфельд провел юность пламенного хасида, затем жизнь увела его, как и многих юношей его поколения, по дороге эмансипации. Он учился, жил в Лейпциге, затем поселился в Одессе, где служил городским нотариусом. На этот пост евреи почти никогда не допускались в России, но в Одессе случалось. К тому же, с легкой руки Аксенфельда эту должность еще не раз будут занимать литераторы.

Это внимание к снам, эту вечную неопределенность в отношении к Б‑жественному — наше поколение научилось уважать их после того как отвергло сперва ортодоксию, а затем и научный материализм. Утонченность миропонимания Зингера роднит его с остальным человечеством, наделенным воображением: человек верует, хотя знает, что вера его абсурдна, но, во что он верит, переходит, с одной стороны, в искусство, а с другой — в сомнения Гимпла, подозревающего порой, что он безумен.

Расизм был на руку этим евреям на Юге отчасти потому, что они считались белыми, но в то же время ими не являлись. Когда евреи в Кентукки из поэмы Шварца решают открыть синагогу, такая возможность появляется у них благодаря «бегству белых»: старосты церкви белых продают евреям церковное здание, когда округу заселяют бывшие рабы. Евреи празднуют Хануку в своей только что освященной синагоге — эта победа досталась им потому, что они не относятся ни к черным, ни к белым.

«“Еврейский писатель” — звучит наподобие “писатель‑детективщик” или “писатель‑фантаст” — словно это такой нишевый коммерческий жанр, — недавно написал мне Тейлор в электронном письме. — “Писатель‑еврей” — вот как будет верно сказать, тем более что это соответствует действительности, — таков факт моей биографии».

Побег, как учит опыт еврейского народа, непременно оказывается побегом из одного изгнания в другое, и американцы это всегда знали, хотя не всегда признавали. Иммигранта, который покинул Старый Свет, спасаясь от изгойства, ждет одиночество в Новом Свете; когда же он бежит от коллективного одиночества, характерного для городов у океана, то обнаруживает запредельную изолированность на фронтире. Америку создала именно эта мечта об изгнании, дающем свободу, но самосознание американцев закалено опытом, а он учит, что изгнание ужасно.

Он чувствовал причастность не столько к иудаизму как таковому, тем более не к еврейскому Б‑гу, сколько к народу, исповедовавшему иудаизм. Этот народ, разумеется, всегда был основой основ иудаизма. Но, полагая, что его теоретически можно отделить от иудаизма, что демонстрировали и предшествующая история, и существующие обстоятельства, Смоленскин парадоксальным образом заложил основы светского еврейского национализма.

Говорят они так, как всегда говорят бедняки, — потому что бедняки живут в тесном соседстве и у них предостаточно случаев поговорить друг с другом. Говорят они так, как всегда разговаривают европейские бедняки, будь то кокни, неаполитанцы или провансальцы: говорят утробными голосами, орут, ревут, кряхтят, вопят. Они подражают тем звукам, которые издает сама жизнь, они грубы и прямодушны. А главное, это говорят бедные евреи, то есть они обретают иронию в самом языке. Их слова пытаются угнаться за реальностью, но никогда не могут адекватно описать положение человека.

Шолом‑Алейхем верил в евреев, поскольку они воплощали в себе такие добродетели, как слабость и целительные ресурсы бедности, поскольку они твердо противостояли возмутительным событиям истории, да и, собственно, самому понятию «история». Тому, кто не в состоянии понять такое мировосприятие, тому, кто не в состоянии вообразить, как силен мессианизм, отвернувшийся от апокалиптического будущего и повернувшийся лицом к живому народу, не понять ни Шолом‑Алейхема, ни того этапа еврейского пути, который породил Шолом‑Алейхема.

Она была фанатично убежденной участницей самых критических событий нашего времени, пытавшейся проживать их в прямом контакте со сверхъестественным. Самым важным ей виделось любовное внимание ко всему живому в мире, способное поднять человека над природным одиночеством существования. Стремление к этому было сутью ее натуры, ее даром — не только интеллектуальным или этическим, но в высшей степени открытым всему человеческому опыту в самых крайних проявлениях брошенности, бездомья.