Howard Jacobson
Howl
[Вой
]Vintage Digital, 2026. — 294 p.

Говард Джейкобсон уже на следующий день после резни 7 октября 2023 года понял, что должен написать книгу.

Но у признанного британского романиста возникла проблема: «абсолютно белая ярость», которую он испытал после нападений, не то состояние, в котором стоит начинать писать, говорит он.

Его гнев был вызван не столько «ужасающим» и «разбивающим сердце» насилием, обрушившимся на юг Израиля, — тогда около 1200 человек были убиты в ходе террористической атаки под руководством ХАМАС, сопровождавшейся актами крайней жестокости, а 251 человек похищен в сектор Газа, — сколько сценами, которые разворачивались рядом с его домом.

«Последствием была ярость от того, что есть люди, которых обычно считали цивилизованными и образованными, и которые, тем не менее, радовались этому, — вспоминает Джейкобсон. — Это была жажда крови, и я видел, что она направлена против евреев».

Эта атмосфера жажды крови прежде всего ощущается в его недавно опубликованном романе «Вой» (Howl). В центре повествования история Фердинанда «Ферди» Дракслера, еврейского директора начальной школы на юге Лондона, который постепенно теряет рассудок, наблюдая реакцию мира на варварство нападения ХАМАСа.

«Я знал, что должен сделать Фердинанда наполовину безумным, иначе вложил бы в него всю собственную ярость, — говорит Джейкобсон. — Нужно перейти от гнева к чему‑то другому, иначе получается бессвязно и превращается скорее в памфлет, чем роман».

Сначала он думал писать документальную книгу под названием «История евреев в 100 оттенках лжи».

«Да, я слышал только ложь, — говорит он. — Я сидел перед телевизором и кричал: “Ложь! Это ложь! Это ложь!” Меня невыносимо раздражала ложь — о том, что такое сионизм, о том, как возник Израиль… А затем вернулись все старые наветы, включая самый древний, самый ужасный и самый абсурдный из всех — кровавый навет».

В итоге он выбрал роман.

«Я счастливее всего, когда пишу роман, — говорит он. — Мне больше нравятся мои собственные ум и голос, когда я пишу роман».

Решение показать Ферди как человека, сходящего с ума, соотносится с давней еврейской литературной традицией. Джейкобсон вспоминает слова Герцога, героя Сола Беллоу: «Если я не в своём уме, меня это устраивает».

Он по‑прежнему мастер находить комическое даже в самых тяжёлых сюжетах. И в «Вое» это тоже ощущается — пусть даже в мрачном, почти болезненном виде.

Вечером в день нападения Ферди слышит, как соседи танцуют и кричат на улице: «Газом евреев!» Он выходит к ним и просит: «Не могли бы вы немного потише? Моей жене нездоровится, она пытается уснуть». «Извините», — отвечает один из них. И они продолжают, но уже шёпотом: «Газом евреев!»

Когда Ферди видит надпись: «Смерть евреям: Jenoside», он не может решить, что его больше оскорбляет, смысл или неграмотность.

«Это всегда было моим способом справляться с происходящим, — говорит Джейкобсон. — Найти комическое — и не остановиться на нём одном. Ведь трагическое всегда рядом».

Ферди — человек вполне обычный. Он ходит в Национальную галерею, покупает шоколад в Fortnum & Mason и учит детей тому, что Джейкобсон называет «моральным воображением», — способности понимать страдание другого.

Но после 7 октября именно это качество совершенно исчезает в окружающем мире.

Школьный девиз Ферди — «познай себя, но лучше познай других» — вдруг перестаёт быть действенным. Сочувствие больше не распространяется на евреев и израильтян.

Он потрясён «скоростью, с которой мораль обернулась вспять». Мир, по его ощущению, моментально прошёл путь от «Никогда снова» к «Пожалуйста, повторите».

Слушая студентку, называющую погром «лучшим днём своей жизни», он горько замечает, что ей стоило бы увидеть Бельзен — лагерь, который пережила его мать.

Из своего дома в Сохо Джейкобсон слышал антиизраильские демонстрации — громкие, агрессивные, наполненные ненавистью. Они начались ещё до военных действий в Газе.

Но больше всего его пугает язык. «Слова должны были помогать нам идти к истине», — говорит его герой. Теперь же всё перевёрнуто: евреи «сами виноваты в том, чего с ними якобы не происходило».

Ферди приходит к выводу: если правда требует безумия, он выбирает безумие.

Его личная трагедия усиливается тем, что собственная дочь присоединяется к протестам. Она не узнаёт отца в толпе и кричит ему в лицо: «Сионистская свинья!» Позже она появляется на телевидении, срывая плакат с изображением заложника.

Ферди говорит о ней с горькой иронией: она пошла в университет «на пересадку мозга».

Джейкобсон особенно потрясён тем, что происходило в университетах, где по идее должны учить мыслить самостоятельно. Вместо этого он увидел полное единомыслие и повторение пустых штампов.

Он признаёт, что «сионистское сердце ожесточилось», но считает это неизбежным. При этом он по‑прежнему видит в сионизме идею освобождения — не только физического, но и внутреннего.

То, что произошло после 7 октября, он описывает как «снятие запрета».

После десятилетий, прошедших после Холокоста, людям будто бы «разрешили» снова говорить и делать с евреями то, что раньше считалось недопустимым.

«Моральные стены, воздвигнутые вокруг Бельзена и Освенцима, рушатся, — говорит он. — И это ужасает».

И всё же он не уверен, что вся его страна думает одинаково.

Однажды лондонский таксист, узнав, о чём он будет говорить на радио, остановился, обернулся к нему и сказал: «Вы должны знать — мы с вами. Мы не верим во всю эту мерзость. Мы не все в это верим. Мы с вами».

Оригинальная публикация: With gallows humor, UK author Howard Jacobson takes on post‑Oct. 7 ‘bloodlust’ for Jews