Премию «Оскар» в этом году в номинации «Лучший фильм на иностранном языке» получила «Ида», картина польского режиссера Павла Павликовского о Холокосте.

Знаете, почему не бывает хорошего кино об ужасах Холокоста? Потому что игровое кино всегда рассчитано на внешний эффект, на внешнюю выразительность. А есть вещи… невыразимые. Возможно, до Освенцима таких вещей, в принципе недоступных искусству, и не было. А теперь появились…

А еще причина в том, что «изображение страданий» — это в принципе тупиковый путь в искусстве.

Сразу оговорюсь, что, во‑первых, речь идет об игровом кино — документальное кино как раз необходимо, Холокост должен быть задокументирован, а во‑вторых, под «хорошим кино» я подразумеваю кино не просто грамотное, но то, которое ищет истину, а не развлекает. И в‑третьих, когда я пишу «кино о Холокосте», я имею в виду фильмы, показывающие именно страдания людей. Так, к примеру, «Пианист» Полански хорош ровно до тех пор, пока не показывает умирающего в муках у забора гетто ребенка и садистов кругом.

Режиссер игрового кино решает избрать в качестве объекта запредельные человеческие страдания, такие, от которых ломается мозг и пропадает вера, от которых «Б‑г корчится на виселице», по выражению Эли Визеля. Перед режиссером стоит задача эти запредельные страдания изобразить, при этом его несомненная задача как режиссера — сделать это эффектно. Выполнима ли она в принципе? Нет. Режиссеры, от последнего халтурщика до первого перфекциониста, спотыкались на трудном пороге Освенцима. Они делали более или менее удачные «фильмы, чтоб поплакать»…

В музее «Яд ва‑Шем» собрано очень много свидетельств, видеоинтервью. Но ни один человек, рассказывая о том, что пережил в Холокост, не плачет. Даже намека на слезы нет. Ни у одного. Все говорят очень спокойно. А ведь это люди разные, по темпераменту, культуре. И потому еще этот музейный проект гениален — извините за слово «проект» и за экзальтированное «гениален», не очень подходящие для описания «Яд ва‑Шем».

И вдруг появляется хороший художественный фильм о Холокосте, что в любом случае явление странное и маргинальное, на общем кинофоне смакования страданий.

«Ида» — фильм с безупречным вкусом, чувством меры, сдержанный. Фильм без слез. Чтобы понять важное и трудное событие, зрителю необходимо оставаться совершенно трезвым: только на трезвую и даже просветленную голову постигаются важные вещи. А не в истерике, не в слезах.

Павел Павликовский — философ, режиссер, который ищет истину с помощью камеры. Режиссеров с таким хорошим образованием, как у Павликовского, очень немного. Когда Павликовскому было 14 лет, семья уехала из Польши в Англию. Там, в Оксфорде, он изучал литературу и философию. Потом более 10 лет снимал документальное кино. Отсюда такое отвращение к внешней эффектности. Снимал Павликовский про Вацлава Гавела, про Венечку Ерофеева, про Федора Достоевского и про Жириновского — оцените выбор интеллектуала.

Реши Павликовский снимать фильм про Холокост, кто знает, может быть, у него — такого умного, деликатного, снимающего без надрыва — и получилось бы.

Только вот, случайно или нет, «Ида» — фильм не о Холокосте. И даже вообще не о евреях.

То есть формально сюжет развивается вокруг судьбы девушки Анны, воспитанницы католического монастыря, сиротки, которая знакомится со своей единственной родственницей тетей Вандой. И оказывается, что Анна на самом деле Ида, что она еврейка и что вся ее семья погибла. А тетя Ванда — «Красная Ванда» собственной персоной, бывший прокурор послевоенных кровавых времен. В общем, много чего оказывается, от чего можно и веру потерять… Ида с теткой едут искать могилы родных. Ида бесстрастно наблюдает за жизнью своей распущенной тетки. Разврат Иду и не пугает, и не притягивает. Узнав все, Ида возвращается в монастырь, но… Какие‑то странные смешки Иды в благочестивом заведении, которое и лишнего шороха никогда не слышит, говорят о том, что все‑таки что‑то с ней произошло. За один этот невероятный смешок в стенах монастыря, смешок, в котором столько всего, надо давать «Оскара». В этом смешке есть что‑то от навязчивого желания Версилова засвистеть в церкви или даже разбить о печку икону. На две равные части. Так начинается краткая история Идиного падения. Чтобы подняться, надо упасть — известная духовная максима.

В этом фильме не про евреев тактично и по‑хорошему красиво все — и самоубийство, и секс. «Красиво» — самое смертельное для настоящего искусства слово. Искусство не терпит красивости. Но тут не красивость. «Идой» любуешься.

Все ужасы здесь за кадром. Все эмоции внутри души.

Тетино самоубийство — это всего четыре кадра.

Уходит поутру случайный любовник.

Она отворачивается в отвращении к стене и долго лежит. Худые голые лопатки.

Она пьяная в ванне. Лицо пустое.

Гостиная. Включает патефон. Куда‑то пошла. Вернулась. Сиганула в окошко.

Все.

Если и есть у искусства сестры, то помимо краткости это сдержанность и еще неправильность (или непредсказуемость).

Когда Жану Габену понадобилось сыграть реакцию на смерть сына своего героя, он сам срежиссировал эпизод. Ничего не надо — дайте только таз с очень горячей водой. Он ступил в воду. Крупный план. Каменное лицо. У героя расширяются зрачки. Остальное — внутри.

Станиславский учил актеров сдерживать эмоции. Нервность, истеричность, принимаемые за вдохновение, считал тупиком. Учил, как скупыми движениями сосредоточить внимание зрителя на внутренней жизни героев. Чтобы передать слезы — учил сдерживать слезы. Чтобы засмеяться — сдерживать смех. То же самое касалось и проявлений влюб­ленности и всех эмоций вообще.

«Смех и слезы эстетически суть обман, надувательство», — говорил ненавистник сентиментальности Ортега‑и‑Гассет.

Потому тот, кто решил «изображать страдания», проиграет в любом случае. Это не предмет изображения для искусства.

Отраженное действие — то, чему учат в киношколах на первом курсе, но, видимо, это забывается к четвертому. То есть не кровь и боль у тебя должны быть в кадре, а то, что рядом с болью, то, что после боли. То, как эти кровь и боль изменили мир вокруг.

В этом и во многих других смыслах «Ида» — достойнейший фильм.

Это фильм о христианском прощении и духовной зрелости. Главное событие фильма — путешествие христианской души перед постригом. Насколько он не еврейский и существует вне еврейского миро­ощущения, говорит хотя бы такая деталь, что тетя Ванда, провожая Иду в монастырь, любуется ею и с гордостью говорит: «Жаль, что тебя не видит мать».

Еврейская мать, если б воскресла и могла бы видеть дочь, была бы счастлива, что дочь жива, но не умилялась бы, глядя, как та исчезает за воротами монастыря. То есть будь эта фраза произнесена в любой другой момент фильма — а не в момент пострига — она не выдавала бы с такой силой человека нееврейского мироощущения.

Знание о своей еврейской крови никак не изменяет Иду/Анну. Ведь христианство отменило кровь. Ведь «нет ни эллина, ни иудея».

Откуда Павликовскому знать, что это не так.

Когда христиане предлагают мне креститься, я всегда отвечаю: «Не могу, я еврейка». И они почему‑то всегда говорят мне на это ласково: «Ничего страшного, что еврейка».

Для Павликовского тоже не страшно, что Ида — еврейка…

И не важно.