Рай советов

Денис Ларионов 1 июня 2016
Поделиться

Леонид аронзон

Сто стихотворений

М.: Барбарис, 2016. — 144 с.

«Сто стихотворений» — второе обширное собрание стихотворений Леонида Аронзона (1939–1970), вышедшее через десять лет после легендарного двухтомника, выпущенного «Издательством Ивана Лимбаха». В отличие от двухтомника, в который составители Петр Казарновский, Илья Кукуй и Владимир Эрль включили почти все произведения поэта, новый сборник имеет все черты избранного, причем ориентированного на самый широкий круг читателей: стихи Аронзона в представлении издательства «Барбарис» в первую очередь должны нравиться, а уж только затем провоцировать вопросы по поводу контекста, в котором они были созданы.

aronzon_1_523Книга содержит краткое, но информативное предисловие Валерия Шубинского, где критик обрисовывает биографические факты и культурные сюжеты, связанные с именем Леонида Аронзона: в том числе и его «соперничество» с Иосифом Бродским, которое кажется мне преувеличенным. Все‑таки в конце шестидесятых Бродский был уже известным и признанным автором ленинградской неофициальной литературы, а отношение к поэзии Аронзона было скорее настороженным, даже несерьезным.

Можно сказать, что в первой половине он был «одним из», поэтом герметического направления, выступавшим вместе с будущими Хеленуктами (тем же Владимиром Эрлем, например). Об этом писали Генрих Сапгир, для которого талант Аронзона стал очевиден лишь после рокового 1970 года («…в начале 60‑х ко мне приезжал из Питера молодой поэт Аронзон, читал свои стихи. Но это было еще не то, что я увидел опубликованным в “Аполлоне‑77” и других тамиздатах и самиздатах»), и Виктор Кривулин, который близко знал Аронзона, но оценил его тексты только после гибели («Отношения с Леней Аронзоном у меня складывались очень сложно, и по‑настоящему я понял, что это за поэт, в общем‑то, только год назад, когда взял у Риты пачку стихов, и для меня открылось то, о чем я догадывался и что я подозревал, но чего — не знал»).

Будучи амбициозным человеком и поэтом, Аронзон — невзирая на безразличие коллег и товарищей — стремился обрести чистый голос, никак не связанный с советским контекстом (насчет которого у Аронзона не было иллюзий) и, возможно, с культурной традицией (стремящейся подменить язык поэта неким невыразительным общим звучанием). Именно такой, «райский», образ поэта, говорящего на своем неповторимом языке воссоздают те, для кого творчество Аронзона имеет исключительное значение. Между тем в его текстах часто возникают отзвуки того остывающего мира, от которого поэт стремится удалиться как можно дальше. Эти глухие сигналы почти всегда катастрофичны (что вообще‑то нехарактерно для Аронзона):

 

Отражая в Иордане
непонятный людям танец,
душа летает мертвеца.
Теперь покойник — иностранец:
кусок спины, кусок лица.
Душа цела. Душа бойца
нас вопрошает: «Изральтяне,
кто отомстит меня, юнца?»
«Я, — отвечаем мы, — за нами,
за нами — мы. Нам нет конца,
на сыновьях лицо отца,
и впереди нас только знамя
с небес смотрящего Творца,
и знамя это — небеса!»

 

По сути, при жизни Леонида Аронзона значение и масштаб его текстов были понятны лишь небольшому кругу близких и друзей: среди них особое место занимали его жена Маргарита Пуришинская, а также поэты Владимир Эрль и Александр Альтшулер (1938–2014). Пуришинская и Эрль много сделали для того, чтобы архив Аронзона не только не растерялся, но и существовал как цельный корпус. Впрочем, несмотря на цельность, собрание поэта включает тексты, написанные в самых разных техниках. Чтобы убедиться в этом, достаточно последовательно обратить внимание на ранние сонеты, на «Послание в лечебницу», на «Записи бесед» и на поздние стихи.

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Большая игра Джорджа Сороса

Не то чтобы прежде существовала полная ясность в определении добра и зла. Каббала считает, что вследствие греха познания Древа добра и зла «разбились сосуды», и не существует теперь зла без примеси добра, и нет больше добра без примеси зла. Но сегодняшняя картина усугубляется средствами воздействия на сознание. Потребитель неизбежно оказывается на распутье: нырнуть в мир пропагандистской лжи или получить доступ ко всему спектру мнений и кладези знаний. И Сорос стоит в самом центре этой развилки.

Дар

Она была фанатично убежденной участницей самых критических событий нашего времени, пытавшейся проживать их в прямом контакте со сверхъестественным. Самым важным ей виделось любовное внимание ко всему живому в мире, способное поднять человека над природным одиночеством существования. Стремление к этому было сутью ее натуры, ее даром — не только интеллектуальным или этическим, но в высшей степени открытым всему человеческому опыту в самых крайних проявлениях брошенности, бездомья.

Беллоу, Бродвейский Билли и американские евреи

И Билли Роуз, и рассказчик занимаются возвращением — людей и воспоминаний — а потом бросают тех, кого они спасли. История Билли Роуза обрамляет собственные переживания рассказчика, еврея, вершиной успеха которого стал довоенный дом в Филадельфии, который его нееврейская жена обставляет мебелью XVIII века. Пока Фонштейн пробирался на свободу, родившийся в Америке рассказчик, на поколение опередивший его в аккультурации, еще больше оторвался от их общих европейских еврейских корней. Не спрашивай, по ком звонит Колокол свободы. Он звонит по тебе.