Осознание реальности

Жанна Васильева 30 ноября 2014
Поделиться

Выставку Аарона Априля показали в Московском музее современного искусства.

Аарон [footnote text=’См.: Михаил Не‑Коган. Аарон из ковчега // Лехаим. 2008. № 10.’]Априль[/footnote] — израильский художник, которого хорошо знают в России. Его большая ретроспектива в Третьяковской галерее в 2008 году собрала больше 22 тыс. зрителей. И нынешняя выставка в Московском музее современного искусства «Неосознанная реальность», где были показаны новые работы 82‑летнего мастера, не осталась незамеченной.

Аарон Априль на открытии своей выставки в Московском музее современного искусства

Аарон Априль на открытии своей выставки в Московском музее современного искусства

Среди поклонников Априля — и те, кто помнит его «Сердитый вечер на Оби» (1962), «Целинников» (1963), «Рыбаков Нарыма» (1960), «На пароме (с работы)» (1960), написанных в «суровом стиле», задолго до его отъезда в Израиль в 1972 году, и те, кого очаровала цветовая мистерия, что разыгрывается на его полотнах и акварелях 1990‑х и «нулевых». Между тем художником из шестидесятых, превращавшим вроде бы обыденные сюжеты в монументальные композиции, укрощавшим свою страсть к цвету, и нынешним, на чьих работах таинственная жизнь проступает в сиянии, столкновении, стремительном движении красок, кажется, пропасть.

Впрочем, сам художник в этом изменении не видит драмы. «Нас в Суриковском институте учили делать всё», — говорит он. Когда Аарона Априля называют «шестидесятником», он пожимает плечами: «Шестидесятники, суровый стиль — это просто удобные термины. В сущности, они никак не определяют художника. Да, я писал целинников у печки и тракториста, обедающего в столовой на фоне плакатов с Лениным. Но в это же время я увлекался ню. Когда на молодежную выставку на Кузнецком мосту в 1967 году взяли работу «Солнце, воздух и вода», где были три обнаженные, это воспринималось как невероятное событие. Если не ошибаюсь, это было первое появление ню в залах на Кузнецком. Не стиль был суровый — жизнь».

Возможно, за этим упрямым нежеланием следовать за определениями искусствоведов стоит не только творческий опыт художника. «Суровый стиль», возникший в начале «оттепели» как альтернатива парадному официозу соцреализма, с его ликующими пионерами, делегатами съездов, трудящимися и спортсменами, портретами вождей и лозунгами вместо фона, претендовал не только на новизну, обновление, но на возвращение к «правде» жизни. Но на фоне того опыта, через который прошла семья Аарона Априля, «суровый стиль» шестидесятников выглядел романтическим, как походные песни у костра. Молодые художники вели рассказ об опыте, о котором знали, но который большей частью не пережили. Априль знал о нем не понаслышке.

«Вас сюда помирать привезли…»

Аарон Априль — младший сын в семье почтенного еврейского фармацевта, жившего в маленьком литовском городке Вилкавишкис. Лето семья проводила в небольшом поместье Шяудиншкяй. От него, кстати, было рукой подать — всего‑то три километра — до родного городка Исаака Левитана Вержболово (Кибарты). Отец, похоже, любил сельскую жизнь гораздо больше, чем работу в аптеке. А про детей и говорить нечего: о пруде с карпами, который был устроен в поместье, художник охотно вспоминает по сей день. Здесь же в поместье дети впервые столкнулись со смертью, увидев гибель коня. Пройдет совсем немного времени, и смерть окажется их близкой соседкой на долгие годы. Вскоре после того, как советские войска вошли в Литву в 1940 году, семья Априль была выслана — вначале в Бурятию, потом еще дальше, в Заполярье, к морю Лаптевых. На вопрос — почему, сегодня вряд ли кто даст внятный ответ. У художника своя версия.

Целинники. Возвращение с работы. 1963

Целинники. Возвращение с работы. 1963

«Литва стала советской, и я думаю, что пришла разнарядка откуда‑то из Москвы — выслать три тысячи человек, из тех, кого можно назвать “антисоветским элементом”. Среди трех тысяч, арестованных и отправленных в телячьих вагонах в Сибирь, были в основном евреи, также литовцы, немцы и даже финн. Среди нас был сапожник, литовец, не умевший ни писать, ни читать. Его мать, вздыхая, говорила: “Работа, работа! А домой не везут…” Четыре года это повторяла, а потом умерла».

Собственно, им так и говорили: «Вас сюда помирать привезли». Особенно тяжело пришлось в Заполярье. «Нас высадили практически на пустой берег у моря Лаптевых, — рассказывает Аарон Априль. — У поселка было название Кресты, но самого поселка фактически не было. Когда умирали люди, надо было копать могилу, а там была вечная мерзлота. Долбили землю, а через 20–30 см начинался лед. Когда он таял, в яме набиралась вода, умерших опускали прямо в воду. Позже появились палатки, где жили человек по 15 — по две‑три семьи.

Однажды моя мама где‑то услышала, что есть советский закон, по которому дети должны иметь возможность учиться. Поскольку в семье было двое сыновей, нам разрешили перебраться в село Казачье — районный центр в 12 километрах от Крестов, где была школа. Здесь отец построил дом… из дерна. Сделал каркас “юрты” из жердей, обложил дерном, изо льда сделали окна. Посередине стояла печка из бочки — вокруг нее оставалось полметра свободного пространства. В этой юрте мы прожили четыре года. Сюда приезжали наши знакомые из других таких же поселков, как Кресты. Они останавливались у нас переночевать. Как размещались, сейчас ума не приложу. Но размещались».

В Казачьем, которое после Крестов казалось чуть ли не центром цивилизации, была не только школа, но и больница. Главврач, обрадованный тем, что в селе появился профессиональный фармацевт, тайком приглашал ссыльного на работу. Конечно, это был секрет Полишинеля, и после очередной проверки из «органов» Априля‑старшего из больницы каждый раз отправляли работать в шахту. «Отец был худенький, а после месяца‑двух работы в шахте вообще возвращался тощий, как палка», — рассказывает Априль.

Именно главврач выхлопотал инвалидность родителям. Но прошло четыре года, прежде чем семья смогла перебраться в Якутск, где Аарон и окончил с золотой медалью десятый класс. Отсюда он и рискнул улететь в Москву — поступать в Училище 1905 года. Но долго там поучиться не удалось. В 1947 году прямо в училище его встретил «человек в штатском» — и после полутора лет московской жизни Аарон снова оказался в Якутске. В Якутском художественном училище его взяли сразу на 4‑й курс, а параллельно он учился заочно на истфаке пединститута. Получить паспорт (чистый, то есть без отметки о ссылке, — уточняет Априль), а значит — обрести свободу, покинуть Якутск он смог только после смерти Сталина.

Синева реки и золото осени

Сюжеты той северной жизни, слишком суровые для «сурового стиля», если не ошибаюсь, никогда не появлялись в картинах Априля. Лишь много позже в акварельных портретах отца, матери, семьи — отнюдь не героических, а пронзительно лирических — проявляется все настойчивее тема памяти. Эта память на первый взгляд фрагментарна. Вот родители на крыльце дома. Вот мать с охапкой постиранного белья в руках, полуотвернувшись, глядит куда‑то вдаль. Ее нежный профиль едва различим, но осанка пряма, а седая голова поднята. Вокруг нее вертится пес, к ней обращены лица сыновей. А где‑то у края листа — худенькая фигурка измученного отца. Но эта фрагментарность лишена случайности. Странным образом печальная эта картина оказывается полна невыразимой нежности и любви. На листе живет синева холодной реки и золото ранней северной осени. В круге фигур, в вихре красок центром и осью, вокруг которой происходит движение, оказывается именно эта немолодая женщина. Благодаря ей мир семьи выглядит уравновешенным, единым пространством.

Мама умрет в 1970 году, как раз тогда, когда семья будет ждать разрешения на отъезд в Израиль. Она никогда не увидит тропинки Иерусалима, которые напишет ее сын. Но Априль попытается открыть для родителей залитое солнцем пространство Земли обетованной. Поразителен диптих «Ветры» (2003), в котором он сопрягает два неба: серые тучки над скромным деревянным домиком, на крыльце которого стоят родители, и ослепительную синеву над волшебной раскаленной землей. Ветер, движение туч и воздушных масс не знают земных границ. А живопись и кисть художника способны, кажется, раздвинуть предел временной. Живопись тут близка воздушной стихии, она родственница, пусть и дальняя, мистерий неба и земли. Она есть способ поймать неосознаваемое, неотчетливое, чтобы время проявило неслучайные черты, будь то ритмы псалмов Давида, библейских сказаний или античного мифа. В этом смысле название нынешней выставки — «Неосознанная реальность» — для Априля не метафора, а скорее констатация факта.

 

Когда я спрашиваю, на каких языках он говорит, 82‑летний художник неспешно начинает перечислять. На идише, литовском, русском, якутском, немецком, иврите… «Идиш был мой первый родной язык, — говорит Априль, — вторым был литовский, третьим — русский». Когда он после школы первый раз уезжал из Якутска в Москву учиться, без паспорта, полулегально, мама сказала, что будет ему писать письма на идише — на чужой адрес. Аарон смутился: «Как же мне отвечать? Я же грамматики не знаю». Она отмахнулась: «Какая грамматика! Пиши как слышишь». Так и переписывались.

«Я вырос в доме, где мама каждую субботу зажигала свечи, — рассказывает художник. — Свечей не было, да и купить было бы не на что. Отец брал моржовый жир, вставлял палочки — делал самодельные свечи. Их и зажигали в меноре».

Комиссия по расследованию. 2009

Комиссия по расследованию. 2009

«Как только начали выпускать»

Когда‑то в московской компании художников он заявил: «В 40 лет я буду в Израиле». На него покосились недоверчиво. Но, как ни странно, так и вышло. 15 июня 1972 года ему исполнилось 40 лет, а 22 июня он приехал в Израиль. В принципе, к тому времени по советским меркам он был вполне успешным художником. Выпускник Института имени Сурикова, он выставлял работы на молодежных выставках и в СССР, и за рубежом. На вопрос, когда он решил уехать, отвечает просто: «Как только начали выпускать…» Добавляет: «Когда началась Шестидневная война, мы думали: как же так, люди там воюют, а мы что же?..» На ту войну он, впрочем, не попал. Но в Израиле до 48 лет в положенное время служил в армии.

Среди любимых проектов Априля в Израиле — Деревня художников, созданная в Сануре, что в Северной Самарии. Деревней Аарон Априль руководил с 1991 по 2004 год, пока поселения в рамках размежевания не отдали арабам. Там было устроено 28 мастерских — в старом полуразбитом здании, где когда‑то была турецкая тюрьма, потом иорданская полиция, а позже место тренировки израильских парашютистов. Там‑то и написано большинство пейзажей Аарона Априля в 1990‑х. 

«Есть люди, которые, когда едут, видят только дорогу. Есть те, кто смотрит из окошка по сторонам. А есть те, кто видят и то и другое», — говорит художник. Аарон Априль явно из числа последних. Его картины учат видеть, различать контуры реальности, помогая сопрячь дорогу и пейзаж за окном. Словом, способствуют осознанию реальности…

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Разгаданный псевдоним

Еще в конце 60‑х годов во Всесоюзном агентстве по охране авторских прав ему сказали: «Ну кто поверит, что автором популярнейшей народной песни «Родина» является Абрам Самойлович Полячек!» И все же музыканты‑эксперты Союза композиторов, фольклорная секция Союза признали А. С. Полячека автором «Родины». К сожалению, это было чисто формальным решением, не имевшим никакого общественного резонанса, и старый музыкант особой радости не испытал. В 1976 году он умер, никто не вспомнил о нем и 10 декабря 1989 года, когда исполнилось сто лет со дня его рождения.

Бегство в никуда

Историй у Занесла Маркуса было бесчисленное множество, и я никогда не уставал его слушать. Он лично знал всех так называемых профессионалов‑евреев мира. Бывал в еврейской колонии барона Гирша в Аргентине, ездил на все сионистские конгрессы, посетил Южную Африку, Австралию, Эфиопию, Персию. Его фельетоны в Тель‑Авиве переводили на иврит. В этот день мы, как всегда, в конце беседы заговорили о любви, верности, измене.

Такие люди были раньше

Пан Шейнман, собственно говоря, под ослом не подразумевал никого, кроме осла, настоящего осла, которого он решил воспеть за его терпеливость, но Шейнману понравилось, что цензор усмотрел тут какие‑то намерения. Значит, он, Шейнман, отчаянный человек, готовый в тюрьму пойти за свои вольные мысли. Он сразу возгордился, вспомнил, что Достоевский за свое острое перо четыре года провел на каторге, вспомнил Короленко, чью биографию он отлично знал. Теперь он с ними в одном ряду! Написал поэму про осла, но это не осел, а тот самый… Что ж, цензор верно понял его мысль.