«Лишь никуда в движенье не спеша, к зениту приближается душа»

Михаил Не‑Коган 10 июля 2015
Поделиться

В Государственном литературном музее прошла выставка «Из глубины шестидесятых…», на которой были представлены картины, рисунки, фотографические и рукописные материалы из собрания поэта и коллекционера Александра Флешина.

Когда говорят о коллекционерах советского андеграунда, в первую очередь вспоминаются такие харизматичные и активные фигуры, как Георгий Костаки или Александр Глезер. На этом фоне Александр Флешин (1928–2005) кажется частным человеком. Да он и был таким: прожил творческую, но относительно тихую, лишенную пафоса, соразмерную себе жизнь.

Александр и Элла Флешины. В руках у Эллы фотография А. Флешина. 1968. Оба фото Ю. Володина

Александр и Элла Флешины. В руках у Эллы фотография А. Флешина. 1968. Оба фото Ю Володина

«Сашин отец был партработником среднего звена, парторгом на разных стройках в Москве, на Урале и в Сибири, — рассказывает Элла Флешина, вдова коллекционера. — Это был настоящий коммунист. Ушел добровольцем на фронт, попал в окружение, вышел оттуда с несколькими товарищами, в Москве пришел в военкомат — а его арестовали и по 58‑й статье дали 10 лет лагерей и 5 лет поражения в правах. В 1950‑х он вернулся и был реабилитирован. Ему предлагали квартиру, персональную пенсию, но он от всего отказался и хотел только одного — восстановления в партии и возврата партбилета, номер которого помнил наизусть. А мама Саши была одиннадцатым ребенком из большой киевской семьи купца второй гильдии. Еще до революции она поступила в Киевскую консерваторию сразу на два отделения — вокальное и фортепианное. Потом семья перебралась в Москву, и она окончила уже Московскую консерваторию».

Школьные годы Александра пришлись на войну. Вместе с классом он был в эвакуации под Алма‑Атой, а потом перевелся в школу рабочей молодежи: пришлось работать. Словно предвосхищая путь многих более поздних нонконформистов, поменял четыре института, хотя произошло это не совсем по его воле: китайское отделение Института востоковедения сократили (начиналось охлаждение отношений с «братьями навек»), после второго курса он перевелся на географический факультет МГУ, затем в Педагогический институт, а окончил Институт культуры — просто чтобы иметь диплом.

 

Впрочем, наши временные беды — это просто времени [footnote text=’Здесь и далее курсивом выделены цитаты из стихов А. Флешина.’]печать[/footnote].

 

К этому моменту он был взрослым человеком со сложившимся кругом интересов. «У него было две страсти: рыбалка и книги. И когда я познакомилась с Сашей, у него уже была приличная библиотека», — вспоминает Элла Флешина, ставшая его женой в 1962 году. Ей посвящены многие стихотворения Флешина: он занимался поэзией всю свою сознательную жизнь.

А вот к современному изобразительному искусству Александра Флешина приобщила как раз жена, которая к тому времени была уже знакома с художником Василием Ситниковым. «Ситников был человек удивительно своеобразный, с удивительной харизмой и удивительным педагогическим даром. Меня он водил на выставки, учил смотреть и “видеть” картину. К Васе приходили многие художники, потом ставшие известными», — говорит Элла Флешина и перечисляет имена: Александр Харитонов, Владимир Яковлев, Дмитрий Плавинский. Кстати, опекуном Ситникова, имевшего официальный диагноз «шизофрения», являлся Владимир Мороз — первый муж Натальи Гутман, друг семьи Святослава Рихтера и Нины Дорлиак.

Валерий Лопухин. Звездчатый октаэдр. 1990. Здесь и далее работы из коллекции Александра и Эллы Флешиных

Валерий Лопухин. Звездчатый октаэдр. 1990.
Здесь и далее работы из коллекции Александра и Эллы Флешиных

У Флешиных стал складываться свой круг общения. В 1967‑м появилась нестандартная трехкомнатная квартира в Гороховском переулке с высоченными сводчатыми потолками, которые, как говорит Элла Флешина, «все время хотел расписать Анатолий Зверев». Появилось место и для коллекции, и для дружеских посиделок, в которых участвовали поэты Леонид Иоффе, Евгений Сабуров, Валерий Шленов, Дмитрий Авалиани, Леонид Чертков, Владимир Гершуни. «Коллекция возникала стихийно: приходили художники, что‑то начинали рисовать в альбомчике, мы что‑то покупали. Но собирали самое любимое». В коллекцию Флешиных постепенно вошли работы Артура Фонвизина, Владимира Яковлева, Анатолия Зверева, Владимира Вейсберга, Михаила Гробмана, Дмитрия Плавинского, Владимира Немухина, Валерия Лопухина, Бориса Свешникова, Аркадия Штейнберга…

 

Со звериного на птичий я стихи перевожу.

 

Знакомство со знаменитым переводчиком Аркадием Штейнбергом, наделенным также множеством других талантов, стало в жизни Флешина поворотным. «Саша прилично знал два языка: английский и китайский, но именно с этих языков ему переводить не довелось, поскольку эти переводческие ниши были заняты, а он не был никогда пробивным, — вспоминает Флешина. — И вот Акимыч, как мы его звали, привлек Сашу к переводам, и это стало его основной работой, за которую он реально получал деньги. Он переводил поэзию народов СССР, по подстрочникам, но все переводы были авторизованы. Больше всего он переводил с грузинского и чаще всего, два‑три раза в году, бывал в Тбилиси, где познакомился и подружился, в частности, с Ладо Гудиашвили». Можно заметить, что и в изобразительном искусстве, и в поэзии Флешин сторонился радикальных направлений, которые тогда уже были довольно активны, особенно в андеграунде.

Владимир Яковлев. Homo soveticus. Начало 1970‑х

Владимир Яковлев. Homo soveticus. Начало 1970‑х

До определенного момента Флешин был правоверным советским человеком, и лишь постепенно в нем проявилось внутреннее неприятие окружающего. Свою роль в этом сыграли и книги. «У нас были издания “Посева”, весь Солженицын, американские издания Мандельштама, Гумилева, Розанова, Ремизова, французские и немецкие издания русских философов, — вспоминает Элла Флешина. — Его предупреждали об опасности, но у Саши был удивительно беззаботный характер: наш дом был открытый. Он легко со всеми общался: не зря в Комитете литераторов его выбрали председателем секции художественного перевода. И вот, несмотря на то что и отец его отсидел, и сам он понимал, где живет, он продолжал “резвиться”: давал читать западные издания знакомым. Наши друзья удивлялись, что его так долго не арестовывают…»

Весной 1974 года арестовали Владимира Мороза. «Он у нас бывал, и, поскольку он общался с иностранцами, к нему попадали потрясающие альбомы по искусству, которые мы иногда покупали. А он, оказывается, вел дневник, в котором записывал, кому что продавал». Этот дневник сыграл свою роль.

«31 октября 1974 года раздается звонок в дверь, заходят к нам трое в штатском, предъявляют свои книжечки, и начинается обыск, — рассказывает Флешина. — Картины их не заинтересовали: они этих художников не знали. Зато прошерстили всю библиотеку, книги складывали прямо в мешки и увозили в КГБ, как они заявили, “на просмотр”. Просмотр закончился конфискацией, и больше мы этих книг не видели. Точнее, кое‑что из того, что им показалось ненужным, я увидела в букинистическом магазине и даже смогла выкупить несколько из них обратно. Тогда я, наивный человек, захотела судиться с КГБ: отдайте мне мои книги. Речь не шла о западных изданиях, но я собирала книги еще до замужества, и у меня было много книг, изданных в 1920–1930‑х годах нашими издательствами. И я подала иск на КГБ». Как ни странно, кое‑что удалось вернуть.

 

Когда поэт и эрудит в тюрьму случайно угодит, жалеть его не надо — тюрьма ему награда.

 

Александр Путов. Девочка и кошка. 1971

Александр Путов. Девочка и кошка. 1971

Александр Флешин попал в Лефортовский следственный изолятор, следствие длилось более 10 месяцев. 70‑ю статью переквалифицировали на более легкую 190‑прим.: «Хранение и распространение антисоветской литературы». В лагере он пробыл три с половиной года, последние месяцев семь — на так называемой «стройке народного хозяйства», «на химии». Таскал носилки с цементом. «Между прочим, они там ремонтировали местное УВД, и Саша сумел, когда освободился, увезти оттуда несколько книг и брошюр под грифом “совершенно секретно” о разных местах заключения в СССР и правилах работы с заключенными».

Весной 1978 года Флешин вернулся в Москву. Его удалось прописать обратно, восстановить в Комитете литераторов, он продолжал переводить, возобновились старые связи. И все же тюрьма меняет человека.

«Мы никогда не проводили домашних выставок и не участвовали в таких выставках, — говорит Элла Флешина. — Ни Саша, ни я не были тусовочными людьми… Его темперамент не изменился: он сохранил чувство юмора, был удивительно доброжелательным, активным. Но если до посадки мы еще пытались издать его книгу, собирали сборники, которые Саша относил в издательства и которые возвращались нам с какими‑то странными отрицательными рецензиями, то после никаких попыток издания не было совершенно». Его все больше тянуло к уединенной, спокойной жизни.

В 1979 году Эдуард Штейнберг, сын переводчика и известный художник, пригласил Флешиных в деревню Погорелка Нижегородской области на реке Ветлуге, за 750 км от Москвы. Это и поныне глухие места, воспетые еще П. И. Мельниковым‑Печерским. Флешины купили избу и, как говорил Александр, «стали избачами». Последние 27 летних сезонов они прожили там. Скоро в той же деревне купил себе дом Владимир Янкилевский, а в соседней — Илья Кабаков.

 

Светлая деревня Погорелка поднята ветрами над Ветлугой.

 

Сергей Симаков. Козочка. 1987

Сергей Симаков. Козочка. 1987

В 1987 году государство забрало у Флешиных квартиру в Гороховском под предлогом сноса (хотя дом стоит до сих пор), и им пришлось переехать в меньшую. Со многими работами из коллекции пришлось расстаться: потребовались деньги, да и негде было хранить. Каковы были размеры той, прежней коллекции, сказать уже трудно: «Мы никогда не считали, сколько у нас было работ, — вспоминает Элла Флешина. — В основном это были, конечно, акварели и гуаши; работ, выполненных маслом, было мало».

…И вот наступили новые времена. Границы открылись. «Нас агитировали уехать, но ни он, ни я никогда не думали об отъезде». «Так мы и не побывали за границей», — добавляет Элла Флешина, напоминая строчки Александра:

 

Не оттого, что не было желанья,
а просто как‑то всё не получалось.

 

Александр Флешин, вполне в духе времени, был агностиком, и еврейство в себе с религиозной стороны совершенно не чувствовал. Скорее, он понимал его как верность избранному пути наперекор мнению остальных. Именно об этом он и писал в стихах:

 

Народ, что с Надеждой и Верой грешит,

Грехи палачам отпустить не спешит.

Как глаз его зорок, как память крепка!

И всё же его не загрызли пока…

 

Флешин ушел из жизни и похоронен в любимой ветлужской земле. В 2010 году издательство «Новое литературное обозрение» выпустило том его стихов «Полет Икара».

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Гитлер в Медисон‑сквер‑гардене

«Вечер в саду» читается как послание из прошлого, возрождение затертой истории и пролог‑предостережение настоящему. «Материал необычайно сильный, и удивительно, что он не включен во все школьные курсы истории, — говорит режиссер Карри. — Но думаю, этот митинг выпал из нашей коллективной памяти отчасти потому, что он приводит нас в оторопь и пугает».

Долгая история политически обусловленных запретов на въезд

Можно убедительно доказывать, что запрещать визит Тлаиб и Омар было не очень хорошей идеей. Можно указать на то, что Нетаньяху успел поменять свое мнение на прямо противоположное. Еще можно возносить хвалу двухпартийности или открытому обществу со всеми его достоинствами либо превозносить способность диалога трогать сердца и умы. Но называть этот запрет невиданным‑неслыханным нарушением демократических норм, причем в новостной заметке, а не в аналитической статье или колонке, — это просто глупость.

Побег

Вариан Фри пришел к нам очень растерянным. Ему стало известно, что инструкции внезапно ужесточились. Чтобы пройти туннелем, необходимо иметь разрешение на выезд из страны. Ни у кого из нас таких бумаг не было. Не оставалось ничего иного, как идти через Пиренеи. Наше с Лионом положение оказалось наихудшим. Франц Верфель был чехом, Генрих Манн имел чешские документы, Голо — тоже. Вариан отвел Лиона в сторону и объяснил ему, что все было бы в порядке, но он, Лион, очень опасен для остальных. Вся операция по спасению может провалиться из‑за нас, Лиона и меня. Лион прекрасно все понял.